Алиби не будет - Захар Бюзил оглы Абрамов

— Ясно, товарищ комиссар. — Подольский вытянулся. — Все будет сделано.

— Ну, успеха вам. Думаю, Аслан уже пришел в себя. Меня самого колотит озноб.

Через минуту за окном четко простучали копыта.

Глава XV. Последнее дело «Чрезвычайки»

Кое-кто из эсеровских и меньшевистских лидеров пытался свести действия Лазаря Бичерахова к безобидной «партизанщине», оправдать их тем, что главком Корганов отдавал будто бы противоречивые приказы. Но Аветисов, припертый к стене, вынужден был признать, что не получал от Корганова приказов об отступлении. Опасения Джапаридзе оправдались: казачий старшина Лазарь Бичерахов, действительно, лицемерил.

Используя эшелоны, прибывшие из Баку, Бичерахов начал стремительное отступление, бросив фронт на произвол судьбы. В пути ему удалось подчинить себе бронепоезд № 1, которым командовал Саркис Мусаэлян. Выполняя приказ, Мусаэлян отвел бронепоезд. Но слишком поспешное отступление бичераховцев его насторожило, и он связался с Шаумяном. Шаумян сказал коротко и беспощадно: предательство.

Мусаэлян и комиссар Самсон Канделаки остановили бронепоезд в Баладжарах и встретили дезертиров огнем. Казаки растерялись и в панике побросали оружие. Прибывшие из Баку части при поддержке бронепоезда обезоружили предателей.

Затем бронепоезд двинулся навстречу остальным эшелонам. Бичераховцы пьянствовали. Но в последний момент кто-то успел предупредить казачьего старшину. Поспешно разгрузившись, Бичерахов в конном строю обошел Баладжары и кинулся к Сумгаиту, где в это время был Корганов.

* * *

Киреев — комиссар, ведавший финансами. — скоро узнал о провале левоэсеровского мятежа в Москве. Это был дурной признак. Болело сердце, мучила бессонница. Дважды — чего с ним никогда не бывало — он отправил в банк без подписи важные финансовые документы. Об этом сообщил ему «немчик» с трясущейся головой — Евгений Зире. Немец был безукоризненно вежлив и нестерпимо ехиден.

Осмотрительный и осторожный Киреев отлично ориентировался в обстановке. Он не сомневался, что его деятельностью на посту комиссара финансов скоро заинтересуются. В этих условиях величайшая мудрость состояла в том, чтобы ретироваться в нужный момент — не раньше и не позже.

Однако шли дни, а его, Киреева, никто не трогал. Как будто о нем вообще забыли. И все-таки напряжение сказывалось, он стал слишком мнительным. При каждом стуке в дверь его кабинета вздрагивал и бледнел. Его выводил из себя пристальный взгляд. Утром, по пути на работу, он подолгу стоял у витрин, пытаясь обнаружить слежку.

Ему, комиссару, было известно, что мало кто из приглашенных в «тагиевский дворец» после 10 июля эсеров вернулся домой. Убийство Светланы Ермаковой, о котором писали правые газеты, его потрясло. Он сомневался, что чекисты способны на такое зверство. Но кто знает? В этой грозовой обстановке все возможно. На карту поставлено все — само существование власти, судьба Бакинской Коммуны. Тут не до сантиментов…

Киреева, однако, никуда не вызывали, а шум в связи с загадочным убийством жены члена Совдепа Ермакова постепенно утих. Спокойная, по нынешним временам, жизнь финансового ведомства ничем не нарушалась. И Александр Киреев снова углубился в банковские операции, успокоился, стал аккуратно выполнять предписания врача: принимать порошки, обтираться прохладной водой, блюсти диету.

Он почти уверился, что врач прав, объясняя все его недомогания расстройством пищеварения. И тут возникло незначительное на первый взгляд обстоятельство, которое весьма его насторожило.

В середине дня поступило распоряжение: немедленно направить его личного секретаря Образцову в распоряжение Баксовнаркома. Направить так направить. Но почему немедленно — что за спешка? И почему распоряжение подписано самим Шаумяном — с чего это Образцовой такая честь?

Всю ночь промучившись в догадках, Александр Васильевич утром пригласил Образцову к себе. По обыкновению она бесцеремонно плюхнулась в кресло, поправила прическу, раскрыла блокнот.

— Скажите… э… голубушка Анна Сергеевна, — Киреев суховато кивнул, — вы ни с кем не делились содержанием наших… э… приватных бесед!

Образцова даже привстала.

— Помилуйте, Александр Васильевич, о чем вы говорите?

Киреев достал платок, вытер взмокшую шею.

— А как же прикажете понимать вот это распоряжение? — он протянул ей бумагу. — Подписано предсовнаркома Степаном Георгиевичем Шаумяном.

— Н-не понимаю, — Анна Сергеевна покраснела.

— И я, голубушка, ничего-с не понимаю. С каких это пор Чрезвычайный комиссар Кавказа проявляет к вам такое внимание?

Образцова, чисто по-женски истолковав замечание шефа, со слезой в голосе стала уверять, что ничего… совершенно ничего не знает. Киреев вдруг заулыбался, вскочил, забегал вокруг ее кресла.

— Одним словом, поздравляю вас, голубушка Анна Сергеевна. Поздравляю с повышением! Очень-очень рад. Не сочтите за труд позвонить мне из вашего нового кабинета… — Образцова смотрела на него с недоумением. — Нет, нет, дорогая, пожалуйста, не волнуйтесь. Это я так… чтобы еще раз убедиться в вашей преданности. Из опыта, видите ли, знаю, что очень недурно иметь в Совнаркоме своего человека. Что ж, с богом. Вас вызывают незамедлительно.

Киреев любезно проводил растерянную женщину до дверей. Поклонился, поцеловал руку. Но едва она вышла, он защелкнул замок и бросился к столу. Перебрал документы в ящиках письменного стола, заглянул в сейф. Только убедившись, что в кабинете нет абсолютно ничего компрометирующего, он несколько успокоился и вызвал заведующего отделом. Нужно было работать…

К новому секретарю Екатерине Долинской он отнесся настороженно. Вызывал ее к себе в неурочное время; мягко ступая, неожиданно появлялся в приемной. Вздыхал: ничего подозрительного. Скромна, понятлива, трудолюбива. И, честно говоря, даже симпатична. Как-то легко и естественно она вошла в коллектив, стала своей, обросла друзьями.

Киреев и сам недоумевал: с чего это он насторожился? Работать с Долинской было куда проще и удобнее, чем с Образцовой. Понимала она его с полуслова, оберегала от лишних разговоров и волнений. Случалось, он забывал принять лекарство, но Катя напоминала об этом деликатно, внося на изящной тарелочке стакан воды.

Конечно, он был несправедлив к Долинской. Он успокаивал себя: нервы, болезненная мнительность. «В конце концов, — размышлял он, — если бы в чрезвычайке что-то знали, меня давно пригласили бы их «шерлок холмсы» — Тер-Габриэлян и этот… Карабаглы. Уж они не упустили бы случая устроить шумную возню вокруг дела левоэсера… А Зире… Что ж, он просто труслив как заяц. И усы какие-то странные, торчком… Господи, что за чушь лезет в голову».

Последнюю фразу Киреев произнес вслух и вздрогнул от собственного голоса. Позвонил. Вошла Долинская. Как обычно, ни складки на тщательно отутюженной юбке. У Анны Сергеевны, бог с ней, вечно был мятый подол. Почему-то это его раздражало.

— Соедините, пожалуйста, с Образцовой. Ваша предшественница. Теперь работает в Совнаркоме.

Отдав распоряжение, он сразу же пожалел, что проявил неосторожность, непростительное в его положении любопытство. Выяснилось, однако, что Образцова уехала в Петровск по спецзаданию. Киреев