Алиби не будет - Захар Бюзил оглы Абрамов

успокоился и даже позавидовал «голубушке Анне». Сам был бы не прочь побывать в Петровске, встретиться со старыми приятелями, потолковать… Где-где, а и петровском казначействе его знали и ценили, там он начинал.

Резкий звонок заставил Киреева вздрогнуть. Звонил Везиров, комиссар земледелия. Среди левых эсеров он был ему, пожалуй, ближе всех. Сначала разговор крутился вокруг здоровья, погоды, семейных дел. Александр Васильевич пожаловался, что у него забрали секретаря, ни о чем его не спросив. Да еще, говорят, отправили в срочную командировку.

На том конце провода помолчали. Киреев постучал по рычагу, решив, что их разъединили, но услышал приглушенный до шепота голос Везирова.

— В последнее время, Александр Васильевич, многих наших товарищей послали в командировки. Ничего удивительного. Надо понимать. Обстановка.

В трубке щелкнуло, разговор оборвался. Видно, Везиров счел, что и так сказано слишком много.

Горячая волна вновь хлынула к сердцу. «Нервы, нервы. С такими нервами только к теще на блины ходить, а не заниматься серьезными делами». Мысленно он выругал себя последними словами и приободрился. Давно заметил: эти самые слова превосходно на него действуют…

В самом деле, борьба есть борьба, без риска тут не обойтись. Если честно — все идет как нельзя лучше, в точном соответствии с планом. Кто не знает Киреева? Комиссар. В Бакинской Коммуне человек уважаемый. Чего ему бояться? Что смыслят большевистские лидеры в финансах? Без него, Киреева, им не обойтись. Как не обойтись без компетентных бухгалтеров, счетоводов, кассиров. К счастью, красные комиссары понимают это отлично.

Однако, вопреки логике, Александр Васильевич достал из сейфа бланки с грифом комиссариата финансов и зачем-то сжег их в мраморной пепельнице. Позвонил.

Вошла секретарь. Прикрыв картоном горстку пепла, он встретил ее улыбкой, отметив про себя, что настроение заметно улучшилось. Внимательно выслушав короткий и четкий обзор последней почты, Киреев неожиданно для Долинской взял ее руку и поцеловал.

— Простите, уважаемая Екатерина Ивановна. Не поймите превратно. От чистого сердца. В знак благодарности. Вы не представляете, как облегчили мне работу своей… своей… Словом, ваша предшественница не отличалась аккуратностью. — Киреев застенчиво улыбнулся. — И привлекательностью тоже не отличалась.

Долинская вспыхнула.

— Полноте, голубушка, — Киреев рассмеялся. — Вот уж и покраснели, как маков цвет. Был бы весьма огорчен, если бы вы заподозрили меня в амурных намерениях. Надеюсь, мы будем друзьями. — Он одернул жилет, внимательно наблюдая за впечатлением. Ему самому речь понравилась. — Скажите, Катенька, как вы живете? Не испытываете ли в чем нужды?

— Простите, Александр Васильевич. Зачем вы это спрашиваете?

— Такое нынче время, голубушка. Люди живут тяжело. Воина, разруха. А я не вправе проявлять равнодушие к сотрудникам, которые так преданы делу. В общем, с завтрашнего дня прибавим вам жалованье. Не возражайте, это мое право. Давайте-ка сегодня же отметим это небольшое событие в «Монте-Карло». Вы там не бывали? Напрасно! Вполне приличное заведение. Это на крыше «Феномена», у входа на бульвар.

Июльский вечер был наполнен запахами моря и цветов. Александр Васильевич сидел за отдельным столиком, на котором возвышалась бутылка контрабандного шампанского, рассеянно слушал оркестр. Он удивился, обнаружив, что волнуется и с нетерпением поглядывает на часы. Катя пришла, опоздав всего на пять минут.

Все следующие дни настроение у него было приподнятое. Ужин на крыше «Монте-Карло» разбудил в нем давно уснувшие чувства, напомнил о Москве, веселых попойках под сводами Яра, смуглых тонких плечах чаровницы Грушеньки; от ее песен с ума можно было сойти… А тройка с бубенцами? Эх, если б сейчас вернуть хоть малую толику тех радостей! Сейчас, когда он не хуже прочих иных может швырнуть Груше под ноги пачку ассигнаций, услышать ее величальную, крикнуть лихо — «Шампанское за мой счет! Всем!» Не на чужие, на свои, кутнуть лихо, без оглядки, чтоб по всей Москве прошла слава… А потом жениться. Ну, хоть бы на Катеньке. Хороша собой, уважительна. И так мило краснеет.

Конечно, приодеть ее. Бросить все — политику с этой рискованной, на волоске, игрой, посты, регалии… Все это, к сожалению, приходит слишком поздно. Когда есть на что жить, можно обойтись и без высокого портфеля.

Киреев взглянул в овальное зеркало, висевшее над массивной тумбочкой с телефоном. Увы, не молод. Волосы седые, редкие. Под глазами синеватые мешки. Да разве дело в седине, морщинах? Все решают деньги. Не зря американцы значимость человека определяют короткой и точной формулой: сколько стоит. А политика, партии — все это вторично. Он, Александр Васильевич, нынче кое-что стоит. Вчера верный друг и единомышленник Покровский получил из банка по чеку пятьдесят тысяч рублей, да те пятьдесят, которые лежат в его портфеле. Уже сто. Под маркой эвакуации финансовых учреждений они смогут на «Мёве» уйти в Петровск. Кстати, у Александра Васильевича на этот случай припасен мандат, а «Мёве» — надежный пароходик…

В дверь робко постучали. Киреев вскинулся, сделал глубокий вдох-выдох, приводя в норму дыхание. Так мог стучать только Зире. Вот уж некстати. Александр Васильевич не любил этого сдержанного сероглазого немчика, с жесткими светлыми усами. Интересно, с кем этот Зире? С Советами?

— Подпишите, пожалуйста. — Зире положил перед ним документ.

— Это что еще?

— Ваше личное распоряжение. Чеки. — Зире коснулся острым ногтем книжки. — На имя комиссара «Мёве» Тюхова двадцать тысяч рублей. Ранее им же получено тридцать тысяч. Все это — кроме выданных Покровскому 50 тысяч 500 рублей из брони Совнаркома.

Киреев, размашисто расписавшись, спокойно заметил:

— Да, товарищ Зире, трудные для Коммуны времена. В другом случае Совнарком вряд ли вынес бы решение о предстоящей эвакуации финансовых учреждений. Вы как, едете с нами?

Зире молчал, только руки и голова мелко дрожали. Томительная пауза затягивалась. Киреев усмехнулся и пожал плечами.

— Что ж, решайте сами. Я не неволю. У каждого свои, — он сделал ударение на «свои», — личные планы.

— Я могу идти?

— Не смею задерживать.

* * *

Степан Георгиевич посмотрел на часы — близко к полуночи. Распахнул окно кабинета, облокотился о подоконник. Он любил слушать сонное дыхание города, шорохи моря. Где-то вдали нежно вздохнули струны тара и тут же смолкли, зажатые суровой рукой. Не до музыки городу, не до песен.

В который раз истомленный бессонницей, он анализировал обстановку в поисках выхода. Выход был один — созыв чрезвычайной сессии Бакинского Совета. Надо дать прямой нерешительный бой контрреволюционной оппозиции, продавшей — теперь это не вызывало сомнений — и землю, и свободу англичанам.

Он снова вспомнил текст ленинской телеграммы о предложении германцев, переданном через нашего посла в Берлине: приостановить наступление турок на Баку, если им гарантируют крупный нефтяной пай. Рекомендуя решительно бороться против левых эсеров, дашнаков, народнической фракции Бакинского Совдепа и согласиться на предложение немцев,