Алиби не будет - Захар Бюзил оглы Абрамов

Под окном четко прозвучали шаги — прошел патруль. Ночь была тихая, звездная. Слишком тихая, пожалуй. Голосов не слышно, люди спешат укрыться в домах, с минуты на минуту ожидая… Чего? Надо смотреть правде в лицо. Город ждет решения своей судьбы.

Чрезвычайная сессия назначена на 25 июля. Всего несколько дней. Какой будет расстановка сил в этом смертельном бою? Кто из делегатов поддержит Бакинский Совет в трудный час? Хорошо бы знать это заранее. Он знал: многое держится на авторитете Совнаркома, на личных качествах комиссаров. Прямой и горячий Алеша Джапаридзе, волевой и сдержанный Азизбеков, блестящий аналитик Тер-Габриэлян — их любят рабочие, с ними вынуждены считаться даже враги.

Степан Георгиевич взглянул на небо. Из ковша Большой Медведицы плеснуло на плоские крыши голубым сиянием. Почему-то думалось о том, что будет через тридцать, через пятьдесят лет…

Что узнают те люди об этих июльских днях восемнадцатого года? Кто из них, комиссаров, доживет до встречи с теми, еще не родившимися, ради которых все это делается?

Больно сжало сердце. Он задернул штору, вернулся к столу. В белом круге света отчетливо выделялись фамилии — список делегатов Чрезвычайной сессии Совдепа.

* * *

Исламбек назначил Евгению Зире встречу на берегу моря, у самого порта. Он не случайно выбрал это людное место; если и встретится кто из знакомых, вряд ли обратит внимание на двух мирно беседующих людей в штатском.

На фиолетово-синей от нефти воде лениво покачивались пароходы, крайний справа — «Мёве». Босоногий матрос, щурясь от утреннего солнца, тащил связку каната.

— Наверное догадываетесь, Евгений Федорович, почему я пригласил вас так рано? — Исламбек взглянул на бледное и бесстрастное лицо Зире.

— В смысле сроков так вам, видимо, удобнее. А вообще… Полагаю, что о приглашении позаботилась моя племянница Ютта.

— Почему же так неприязненно?

— Встреча с некоторыми людьми не приносит обычно особой радости. Знаете ли, когда утреннее приглашение исходит от «чрезвычайки». Хэ-хэ. Извините.

— Так вот, коротко, в чем дело. Нам известно, что в течение последних дней по чекам, выписанным вами и подписанным Киреевым, из банка выданы крупные суммы денег…

— Совершенно правильно, — невозмутимо кивнул Зире.

— Знаете, чем это пахнет?

— Знаю. Не могу лишь понять, почему обо всем этом вы спрашиваете меня? Что бы вы, гражданин комиссар, сделали на моем месте, если бы вам, рядовому служащему предложили составить чек? Распоряжение подкреплено ссылкой на приказ Совнаркома. Крайне сложная обстановка, эвакуация финансовых учреждений. Задавать вопросы считал себя не вправе. Мне и так сказали больше, чем полагалось знать мелкому служащему.

— Сколько получено денег?

— Полагаю, вы и без меня знаете. На всякий случай вот небольшая справка. Выписка из расходной книги.

Нет, Зире не лгал. В справке приводились точно те же данные, что еще вчера получил Исламбек в банке. Даже простая добросовестность в этих условиях значила многое. Исламбек ему поверил.

— Думаю, вы понимаете, что о нашей беседе не следует распространяться. Это все, вы свободны. — Он снял шляпу и поклонился.

Зире шел, не оглядываясь. Очень хотелось догнать его и расспросить подробнее. Но Исламбек чувствовал: этот финансист, бывший управляющий казенной палатой, закованный в панцирь бесстрастности, ничего лишнего не скажет. Только то, что обязан. С кем он в глубине души? С кем все эти люди, идущие мимо: человек в канотье с тросточкой, поглощенный свежим номером газеты, вот тот с трубкой в модном костюме в при папахе, хотя на улице жарко?..

В прозрачных солнечных бликах утра бульвар жил своей обычной, далекой от мировых катаклизмов жизнью. О чем-то весело спорили на причале совсем еще молодые безусые матросы. В аллее под бдительным надзором пожилой женщины играли дети. С ворохом газет спешил к площади босоногий мальчишка. Подставив утреннему солнцу припухшее лицо, блаженно потягивалась на скамейке молодая, плечистая особа в веселой ситцевой кофточке. Заметив взгляд Исламбека, озорно подмигнула, улыбнулась, хлопнула ладошкой по скамейке — место рядом свободно…

Что ждет людей, в поте лица добывающих хлеб свой в нефтяных колодцах, если падет Бакинская Коммуна?

В ушах еще звучал спокойный голос Шаумяна. Шло заседание чрезвычайной сессии Бакинского Совдепа, решалась судьба Коммуны. А Шаумян четко и последовательно излагал доводы, бесспорно изобличающие оппозицию, просто и убедительно доказывал, объяснял, к каким трагическим последствиям ведет курс эсеров, меньшевиков, дашнаков.

…Слушая предсовнаркома, Карабаглы смотрел в притихший зал. Полтораста членов Центрального Совета, столько же представителей районных советов, тринадцать делегатов Центрокаспия, сорок с небольшим — от судовых комитетов, военные из ВРК и семьдесят девять безымянных делегатов напряженно слушали речь Чрезвычайного комиссара Кавказа.

Потом… Потом долгая и томительная дискуссия. На трибуну поднялся Айолло — элегантный, одетый с иголочки. Модуляции собственного голоса и ораторский успех были для него превыше всего. Картинно жестикулируя, Айолло бросал выразительные взгляды в сторону стола, за которым сидели комиссары. Но говорить он умел, речь запомнилась.

— Мне могут возразить: не все, кто молится, веруют в бога. Готов согласиться. Но я не только молюсь, а перед этой авторитетной аудиторией заявляю: я верую. Да, граждане и товарищи, я верую в разум. Не обессудьте, если я прибегну к метафоре. Когда бог впервые сошел на землю, он подарил людям жизнь и смерть. Но ада на земле он не создавал. А то, что мы видим сейчас, именно ад. Сущий ад.

Гул прошел по залу. Лидер меньшевиков выдержал эффектную паузу, пытаясь одновременно уловить реакцию зала.

— Можно по-разному относиться к политике большевиков, как угодно трактовать речь Шаумяна. Но в одном ему, разумеется, отказать нельзя: позиция у него есть. И эту позицию не скроешь вуалью. Большевики откровенно идут к самодержавию, противопоставляя себя всем другим партиям. Нас, как известно, они именуют «прихвостнями». Дескать, мы, меньшевики, да и эс-эры — слуги Скоропадского и, стало быть, контра… Разве, граждане и товарищи, вы этого не знаете?

По рядам оппозиции снова прокатился гул, раздались выкрики. Джапаридзе встал с места, звякнул колокольчик. Шаумян покачал головой, сказал довольно громко: «Не надо, Алеша. Пусть Айолло выскажется, оголится публично. Народ поймет, чего он хочет. Мы ответим потом, ответим».

Тем временем оратор, любуясь собой, продолжал:

— Так вот, уважаемые делегаты и депутаты, мне безразлично, кто послал телеграмму, предлагая на выбор — либо испытать блок с другими партиями, либо перейти к беспощадному подавлению инакомыслящих. Безразлично — подписал телеграмму Ленин или им уполномоченный Сталин. Более того, я убежден, что политика Шаумяна ничем не отличается от политики Ленина, Сталина и других. Шаумян говорит о необходимости создать объединенный фронт, а меня, представителя Российской социал-демократической рабочей партии, интересует совсем другой вопрос: можем ли мы защищаться?

Григорий Айолло