Разрушая заклятие. Религия как естественное явление. - Дэниел Клемент Деннетт

поступают сикхи, индуисты и буддисты. И не стоит забывать о многих тысячах светских гуманистов, отдавших свои жизни за Демократию, Справедливость или просто Истину. Существует немало идей, за которые стоит умереть.

Наша способность посвящать жизнь тому, что мы считаем важнее собственного благополучия — или нашего биологического императива оставлять потомство, — это одно из тех качеств, которые отличают нас от остального животного мира. Медведица будет храбро защищать источник пищи и яростно оберегать своего детёныша или даже пустую берлогу, но в доблестных попытках защитить священные места и тексты погибло, вероятно, больше людей, чем при защите запасов продовольствия или собственных детей и жилищ. Подобно другим животным, мы обладаем врожденным стремлением к размножению и готовы сделать практически все возможное ради достижения этой цели, но у нас также есть убеждения и способность преодолевать свои генетические императивы. Этот факт действительно делает нас особенными, но сам по себе он является биологическим фактом, очевидным для естественных наук и требующим от них объяснения. Как получилось, что только один вид, Homo sapiens, обрел столь удивительное отношение к собственной жизни?

Вряд ли кто-то скажет, что самое главное в жизни — иметь больше внуков, чем у соперников, но именно в этом заключается базовое summum bonum любого дикого животного. Им неведомо иное. И не может быть ведомо. Они всего лишь животные. Существует, правда, одно интересное исключение — собака. Разве «лучший друг человека» не способен проявлять преданность, соперничающую с преданностью человеческого друга? Разве собака не отдаст жизнь, если потребуется, защищая своего хозяина? Да, отдаст, и не случайно эта восхитительная черта обнаруживается именно у одомашненного вида. Сегодняшние собаки — это потомки тех собак, которых наши предки любили и которыми восхищались больше всего; даже не пытаясь целенаправленно отбирать их по качеству верности, они сумели добиться этого, выявив всё лучшее (и в их понимании, и в нашем) в наших животных-компаньонах.2 Не перенесли ли мы неосознанно эту преданность хозяину со своей собственной преданности Богу? Не создавали ли мы собак по своему образу и подобию? Возможно, но откуда тогда взялась наша преданность Богу?

Сравнение, с которого я начал, — между паразитическим червем, проникающим в мозг муравья, и идеей, проникающей в человеческий мозг, — вероятно, кажется одновременно натянутым и возмутительным. В отличие от червей, идеи не живые и не вторгаются в мозг; они создаются разумом. Верно и то и другое, но эти возражения далеко не так вески, как кажется на первый взгляд. Идеи не живые; они не видят, куда движутся, и у них нет конечностей, чтобы управлять мозгом хозяина, даже если бы они могли видеть. Верно, но и ланцетовидная двуустка — далеко не семи пядей во лбу; она, по правде говоря, не умнее моркови, и у неё даже нет мозга. Всё, чем она обладает, — это лишь счастливое свойство иметь признаки, которые столь полезным образом воздействуют на мозг муравья при каждом контакте с ним. (Эти признаки подобны пятнам-глазкам на крыльях бабочек, которые порой обманывают хищных птиц, заставляя их думать, будто на них смотрит какое-то крупное животное. Птицы улетают в испуге, бабочки остаются в выигрыше, хотя сами они от этого ничуть не умнеют.) Инертная идея, будь она устроена правильным образом, могла бы оказывать полезное воздействие на мозг, даже не подозревая об этом! И если бы это происходило, она могла бы процветать именно благодаря особенностям своего устройства.

Сравнение Слово Божьего с ланцетовидной двуусткой может вызвать неловкость, но мысль о сравнении идеи с живым существом далеко не нова. У меня есть страница с нотами, написанная на пергаменте в середине XVI века, которую я нашел полвека назад в парижской букинистической лавке. Текст (на латыни) пересказывает мораль притчи о сеятеле (от Матфея, 13): Semen est verbum Dei; sator autem Christus. Слово Божье — это семя, а сеятель — Христос. Эти семена, по-видимому, укореняются в отдельных людях и побуждают их разносить их повсюду (а взамен человеческие носители обретают вечную жизнь — eum qui audit manebit in eternum).

Как разум создает идеи? Возможно, путем чудесного вдохновения, а возможно, более естественным путем — по мере того как идеи передаются от ума к уму, выдерживая перевод на разные языки, путешествуя «автостопом» на песнях, иконах, статуях и ритуалах, соединяясь в самые невероятные комбинации в головах отдельных людей, где они дают начало еще более новым «творениям», сохраняющим семейное сходство с вдохновившими их идеями, но обретающим по пути новые черты и новые силы. И, возможно, некоторые из «диких» идей, которые первыми закрались в наш разум, дали потомство, которое было одомашнено и приручено, поскольку мы пытались стать их хозяевами или, по крайней мере, их управляющими, их пастырями. Каковы предки тех одомашненных идей, которые распространяются сегодня? Где они возникли и почему? И как только наши предки задались целью распространять эти идеи — не просто хранить их в себе, а лелеять их, — как эта вера в веру изменила сами распространяемые идеи?

Великие религиозные идеи держат нас, людей, в плену уже тысячи лет — дольше, чем существует письменная история, но все же это лишь краткий миг в биологическом масштабе времени. Если мы хотим понять природу религии сегодня как естественного феномена, нам нужно смотреть не только на то, чем она является сейчас, но и на то, чем она была прежде. Рассказ об истоках религии в следующих семи главах даст нам новую перспективу, с которой в последних трех главах мы сможем взглянуть на то, что представляет собой религия сегодня, почему она так много значит для стольких людей и в чем они могут быть правы или неправы, оценивая себя как верующих. Тогда мы сможем лучше увидеть, куда религия может двигаться в ближайшем будущем — нашем будущем на этой планете. Я не могу представить себе более важной темы для исследования.

2 Рабочее определение религии

Философы растягивают значение слов до тех пор, пока они почти полностью не утрачивают свой первоначальный смысл; называя «Богом» некую смутную абстракцию, которую они сами для себя создали, они выставляют себя перед миром деистами, верующими; они могут даже гордиться тем, что постигли более высокую и чистую идею Бога, хотя их Бог — не более чем бесплотная тень, а вовсе не та могущественная личность, о которой говорит религиозное учение. — Зигмунд Фрейд, Будущее одной иллюзии

Как я определяю религию? Не так уж важно, как именно я ее определяю, поскольку я планирую исследовать и обсуждать смежные