Карл Витте, или История его воспитания и образования - Карл Витте

Поскольку подобного рода занятия падают главным образом на матерей, ибо срочная работа обычно удерживает отцов у письменного стола часами, я передаю в этом слово моей жене, чтобы она рассказала, что и как она делала.

Игры в путешествия, в которые она тоже была вовлечена, особенно интересны и занимают детей, и особенно тех, кто уже хоть раз путешествовал. И я всей душой желаю детям путешествовать, ибо ничто не имеет такого глубокого и длительного впечатления, как частые смены домашнего ежедневного быта, особенно если потом всегда возвращаешься в родные пенаты. И тогда всё дома видится, слышится, наблюдается, судится, понимается и оценивается иначе, чем раньше.

И если в игровых путешествиях насколько возможно объективно, в игре возвращается память о настоящих путешествиях, тем лучше. Таким образом ребёнок вспоминает сотни вещей и обстоятельств, которые в противном случае он скоро забыл бы. А в игре он судит и сравнивает их с величайшей проницательностью.

Полезны даже самые маленькие путешествия, особенно если они правильно приготовлены и повторяемы. Богатым в этом отношении, конечно, гораздо проще, чем бедным. Но позвольте мне, наконец, предоставить слово матери, чтобы она рассказала о своем общении с нашим ребёнком.

Рассказ матери

Для игры у Карла было много мелкой хозяйственной утвари. Когда я бывала занята на кухне, он всегда смотрел, как я готовлю, а я объясняла ему всё, что делаю. И он всегда был очень заинтересован этим занятием и начинал, поначалу в игре, подражать мне. Я стала помогать ему в этом, руководила им и, используя игру, рассказывала ему о самых разных вещах. Затем мы купили ему сундучки побольше и поменьше, в которых он, по образцу нашей кладовки, хранил свои песочные запасы. В одном то, что он называл песочной мукой, в другом — рис, соль, молоко и прочие съестные припасы.

Когда мы делили роли, я спрашивала его, кем он хочет быть: мамой или кухаркой. Если он представлял мать, он мог приказывать, что сегодня приготовить. Я задавала ему массу вопросов, и если он не мог соответствующе на них ответить, он терял свою власть и становился кухаркой. Тогда командовала я и рассказывала, из чего состоит то или другое блюдо. Например, ему надо было принести из огорода зелень для супа. Если, как это поначалу часто случалось, он приносил не ту зелень или не мог вспомнить название, которое уже много раз произносилось, он увольнялся вообще после разумного объяснения такого увольнения.

После этого не мог сразу снова стать даже кухаркой, но должен был удовлетворяться ролью кухонной девушки.

Мы часто играли разные пьесы вдвоем, что давало ему верные представления о различных жизненных обстоятельствах.

Например, он был мать, а я дитя. Он давал мне распоряжения, которые я иногда выполняла неправильно или не исполняла вообще. Если он пропускал мои ошибки, он терял роль. Но это случалось нечасто, когда он видел моё специальное непослушание. Наоборот, он делал мне серьёзные, но добрые внушения. Я обещала, что исправлюсь, просила прощения, но через некоторое время снова начинала делать ошибки, словно совсем забыв, что это мне делать запрещено. Если он снова замечал их, его забавная серьёзность доставляла мне настоящее удовольствие. Он грозил мне спокойно и порой говорил:

— Да, я вижу, ты так и не исправилась! Я не могу тебя больше любить, я самая бедная мать!

Иногда он был учителем, а я ребёнком. Я опять-таки специально допускала снова ошибки, в которых когда-то уличали его самого. Он замечал их почти всякий раз, исправлял и стыдил меня. Таким образом он лучше чувствовал собственные ошибки и учился их избегать. Мы исправляли его огрехи, совершая такие же, когда я представляла его.

Если он вел себя особенно хорошо и ярко, то ему позволялось изображать отца. И тогда он разговаривал со мной, «своей женой» о совершенно различных предметах, даже о нашем сыне и его воспитании, и здесь-то он делал самые поразительные наблюдения. Я же говорила ему о том, что замечаю в Карле множество грешков, которые постепенно убираю один за другим. Он утешал меня и обычно заключал свою речь словами:

— Не волнуйся, дитя моё! Карл всё же станет хорошим человеком!

Я часто спрашивала его совета, как заботиться о ребёнке в том-то и том-то, и он предлагал все возможные способы. Но когда я говорила, что уже использовала их все, он с горячностью восклицал:

— Хорошо, если все они не принесли результата, дай ему шлепка, чтобы он как следует задумался!

В другое время мы играли в путешествия. Он должен был сказать, куда он собирается, что хочет увидеть и кого посетить. В то же время он должен был назвать все места, по которым мы будем проезжать во время путешествия. Они отмечались в зимнее время в комнатах, летом в саду, какими-то специальными метками. Так, например, если он собирался отправиться в Магдебург, то комод представлял Галле, стол — Кённерн, стул — Бернбург, а диван — Магдебург. Я сидела неподалеку, у окна на стуле, и представляла пастора Глобица в Кляйн-Оттерслебене рядом с Магдебургом.

Поначалу Карл делал все приготовления к путешествию, например, спрашивал себя, надо ли брать с собой все необходимые вещи, после чего отправлялся в дорогу от плиты, представлявшей наш дом в Лохау. Он то шел пешком, то ехал верхом на своей игрушечной лошадке и, как то бывало в настоящих путешествиях, находил дорогу то сырой,