Карл Витте, или История его воспитания и образования - Карл Витте

бы, если бы панцирь его сердца и разума уже затвердел, и произвели бы слабое и малоэффективное влияние. Это так же, как с повозкой, рассчитанной на трех лошадей. Если хотя бы только одна лошадь остановится, это приведет к остановке всей повозки, она не сдвинется ни на вершок. Чтобы заставить её двигаться вновь, и двигаться легко, нужны усилия всех трёх лошадей. И тогда можно путешествовать спокойно.

Поскольку многие люди были убеждены, что Карл совершенен во всём, что он может не совершать никаких грехов и ошибок, что он должен стать чем-то выдающимся, далеко обгоняющим других детей, и что это должно привести его к тщеславию и гордыне, я напомню ещё раз то, о чём говорилось выше.

Мы в его присутствии часто говорили о том, кем он мог бы стать, если бы не тщательное воспитание и постоянные упражнения — и кем бы могли стать другие дети, если бы они попали к нам в дом при рождении, а мы приняли бы их и воспитывали как родных. Мы также объясняли Карлу, что он достиг бы гораздо большего во всех отношениях, если бы всегда был внимателен и трудолюбив. Но он и сам отлично знал, как часто он сдавал позиции в том или другом отношении. Ему напоминали об этом и его память, и «Книга поведения».

Если в течение беседы мне случалось увидеть пастушка, вынужденного пасти скот вместо того, чтобы ходить в школу — а я всегда устраивал так, чтобы какой-нибудь такой мальчик нам встретился — я говорил с глубоко выраженной жалостью:

— Бедняга! Он мог бы сейчас учиться в школе, изучая что-либо, но он вынужден пасти скот, чтобы заработать себе на жизнь, поскольку у его отца девять детей и он слишком беден, чтобы прокормить их. А знаешь ли ты, сын мой, как разумно говорит этот мальчик! И что бы из него выросло, если бы только он получил должное воспитание и образование!

Потом я разговаривал с пастушонком и указывал ему, как много он потерял, часто не ходя в школу и просил его ходить туда почаще, хотя бы зимой.

И это попадало в цель. Сердце Карла преисполнялось жалостью, а его разум ясно видел, что он обязан своими ещё малыми знаниями отнюдь не только себе, а и своим родителям.

И как можно было бы спасти его от яда лести без таких предохранительных мер? Рискну сказать, что редкие дети растут в таком потоке похвал, в каком рос он — и все-таки благодаря небесам, они не причинили ему вреда, что известно всем, наиболее близко с ним общавшимся.

— Он должен быть гордым, — говорил мне весьма рассудительный член консистории в Галле доктор Зенф до того, как узнал Карла. — Он должен, должен! — твердил он снова и снова, — ибо с его данными было бы противно человеческой природе не гордиться!

Я не уставал повторять:

— Нет, он не гордец!

— Но он должен! — наконец изрек доктор, — иначе он просто сверхъестественное существо!

Я хранил молчание, ибо ответить на это было нечем.

— Вы его увидите, — только и сказал я после паузы.

Скоро я привел к нему мальчика. Он немедленно обласкал его, тем самым порадовав, долго с ним разговаривал, беседуя в отеческой и доверительной манере и, наконец, повернулся ко мне со словами:

— Нет, он не гордится! Бог знает, как вы этого добились!

Потом я отослал Карла и поведал доктору Зенфу об уже упоминавшейся мной методе. Время от времени он дружески кивал и закончил такими словами:

— Да, таким способом этого можно добиться! Теперь я верю сам, что он не гордец и никогда таковым не станет. Потому что, если с такими убеждениями он достигнет ещё большего, то станет тем, что мы называем — мудрец. А по здравому размышлению мудрец не может быть гордецом.

Я пропущу бесконечные препятствия и сложности, чинимые мне людьми — регентами, их женами, детьми и их окружением — и расскажу лишь об одном случае, произошедшем в Гёттингене, поскольку он лучше всего иллюстрирует мою обеспокоенность и мой способ действовать в подобных обстоятельствах.

Директор школы в городе Н. по имени Х. навещал своих родных в Гёттингене. Он много читал и слышал о Карле и узнал ещё больше после своих расспросов о нем в городе, особенно от своих родственников, которые были с нами близко знакомы. Поэтому он попросил, чтобы они пригласили нас к себе, когда он там будет, и при этом всё устроить таким образом, чтобы он мог проэкзаменовать Карла. Они с готовностью пообещали ему это, поскольку знали, что возражать я не стану.

Мы приняли приглашение и просьбу об экзаменовке. Х. в личном разговоре сказал мне, что хочет проэкзаменовать сына в языках и различных науках, но больше всего в математике, поскольку это был его любимый предмет. Я согласился на всё, поставив, как обычно, только одно условие — чтобы он не хвалил мальчика или похвалил, но весьма скромно, если будет действительно удовлетворен его знаниями.

— Любите его, сколько угодно, — добавил я, наполовину в шутку, — но не хвалите ни в коем случае. Впрочем, вы же сами отец и воспитатель! И поэтому моё требование, вероятно, не совсем уместно в данном случае, и я прошу за него прощения.

Карл, которого мы перед этим выслали из комнаты, вошел. Х. занялся им, и его разговор с ребёнком скоро перешел в формальный экзамен.

Так как я буду вынужден позднее говорить про подобные испытания его