Там, где рождается индивидуальность. Как мозг создает уникальность каждого человека - Шантель Прат

типа «визуал» или «кинестетик», они имеют в виду то, какую модальность инструкции предпочитают. Большинство из нас представляют себе обучение – будь то школьный класс или видео на YouTube – как некие прямые инструкции, которые человек может использовать, поскольку владеет языком. Однако в основном мы учимся гораздо пассивнее. Более того, лучшие ученики на свете – младенцы – вообще не могут выполнять инструкции, поскольку у них система языка и речи еще не функционирует в полной мере.

С точки зрения нейрофизиологии обучение – это любой процесс, при котором полученный опыт влияет на то, что вы будете думать, чувствовать и делать в дальнейшем. И если внимательно посмотреть на работающий мозг, налицо будут признаки научения – и забывания – причем они проявляются постоянно, в любой момент бодрствования[332]. Дело в том, что опыт всегда оставляет отметины[333]: когда вы идете по песку, ваше движение записывается, потому что вы слегка смещаете миллионы песчинок, – так и любой ментальный опыт оставляет физические изменения в связях нейронов, а это влияет на их коммуникацию в будущем[334]. Особое место среди процессов, которые формируют мозг, занимает так называемое хеббовское обучение[335]. Суть этого биологического механизма состоит в том, что ваш мозг непрерывно ведет статистику, насколько часто то или иное явление встречается в вашем окружении. Приблизительно как спортивные команды ведут статистику достижений своих игроков и с ее помощью решают, кого купить и кого продать, так и ваш мозг умеет подсчитывать частотность разного типа событий и при помощи этой системы и полученной неполной информации прогнозировать, что произойдет далее с большей долей вероятности.

К счастью, ведение этой статистики не требует никаких подсчетов с вашей стороны, мозг делает все сам, и эта работа ведется через взаимосвязи между нейронами-сплетниками при помощи того инструментария, который определяет, кто с кем разговаривает и насколько громко. Как вы, наверное, помните из главы «Синхронизация», выбор нужного момента – главное в организации такой коммуникации. Оказывается, это главное еще и для обучения. Когда два нейрона по соседству возбуждаются более или менее одновременно, связи между ними укрепляются, а это повышает вероятность, что один из них поймает сообщение второго. На самом деле принципы хеббовского обучения несколько сложнее, но я никогда не забываю броский слоган, который узнала еще на младших курсах: «Если нейроны одновременно возбуждаются, они соединяются»[336]. И чем чаще это происходит, тем крепче становится связь между нейронами. Для вашего мозга это способ восполнить пробелы. Раз события А и Б практически всегда происходят одновременно, он предполагает, что они составляют одно и то же «нейронное событие». В дальнейшем, даже если мозг получает данные только о том, что во внешнем мире произошло А, он заключает, что Б тоже имело место, и создает для вас соответствующий опыт – приблизительно как испытуемые в ходе эксперимента Чечере видели две вспышки света, когда слышали два звука в разных «окнах» альфа-ритма, даже если им показывали только одну вспышку.

Поскольку хеббовское обучение влияет на мозг всю жизнь, задействованные в нем миллиарды нейронных связей обладают такой силой, что служат своего рода исполинской базой данных, где отражено, с какой вероятностью с вами произойдет любое событие из тех, что случались на вашей памяти. Лично моему мозгу нужно совсем мало данных, чтобы понять, что происходит, когда я вижу, как по нашей улице проходит человек с собакой. Поскольку сама я гуляю с собаками почти каждый день, в моей базе данных хранятся тысячи подобных эпизодов. В результате у меня очень развита нейронная сеть, посвященная всякого рода деятельности с участием собак. Это помогает мне решать сложную задачу по распознаванию зрительных образов, когда нужно определить, что за непонятное трехмерное подвижное создание привязано к веревке, которую держит вон тот человек, – несмотря на то, что собаки бывают самых разных цветов, размеров и форм.

Честно говоря, я не особенно ценила этот важный (для меня) механизм приспособления, пока в один прекрасный день не увидела в своем квартале человека, который выгуливал двух козочек! Поскольку мой мозг уже заполнил графу «кого, скорее всего, он ведет на поводке», мне пришлось остановиться и добрую секунду глазеть на него с видом зависшего компьютера, прежде чем до меня дошло, на что я, собственно, смотрю. Дело совсем не в том, что распознать козу труднее, чем собаку[337]. Если бы я ехала по сельской местности и увидела там сарай за зеленой лужайкой, мне было бы, наверное, гораздо проще узнать козу на лужайке, чем решить, что передо мной пес дизайнерской породы бернедудель. Дело в том, что после 40 с лишним лет любви к животным мой мозг накопил очень много информации о том, где и когда чаще всего встречаешь те или иные виды братьев наших меньших. И на пересечении областей поиска «Моя улица» и «Ведут на поводке» теперь у меня два ответа: «СОБАКА» прописными буквами, поскольку это в несколько тысяч раз вероятнее другого занятного варианта – «коза».

Такие «заплатки», которые накладывает наш мозг, необходимы для выживания. Даже если бы в наших силах было проверять все всплески энергии в своем окружении и строить точную картину снизу вверх, на уровне деревьев, это отнимало бы у нас столько времени, что мир успел бы измениться, пока мы его осмысляем. Тогда мы принимали бы решения на основании картины мира, устаревшей на несколько секунд. Переходить дорогу – с собакой или без – сулило бы верную смерть.

Однако опытный мозг, адаптируясь к конкретному окружению, теряет способность понимать все то, с чем не сталкивается регулярно, – точно так же, как специализированная область мозга теряет способность к многозадачности. Исследование Патриции Куль, моей талантливой коллеги, которая всегда вдохновляет меня на подвиги, показало, что именно это и происходит, когда ребенок погружен в среду родного языка[338]. Младенец рождается «гражданином мира», говорит она, потому что слышит и различает разные речевые звуки, относящиеся ко всем языкам планеты [339]. Но пока что он не владеет никаким из них достаточно хорошо. Потом, набравшись опыта слушания одного конкретного языка, мозг младенцев адаптируется к звукам родной речи[340]. Однако одновременно с этим дети теряют способность слышать и воспроизводить звуки, с которыми не сталкиваются. К полугоду уже видно, что их мозг тонко настроен на звуки ближайшего окружения. И хотя старшие дети и даже взрослые способны научиться звукам новых языков и в дальнейшем, это дается им гораздо труднее. Поэтому у большинства из них остается устойчивый акцент, а поскольку