Книжный дом на Амуре - Мария Аксенова

Леонид Маркович наблюдал поодаль, не решаясь подойти, будто происходящая сцена была ему знакома — не в этой жизни, где-то давно, в нереальности и несбыточности воспоминаний, но она случалась и с ним.

— Ты, наверное, не рада, что одна поехала? — донеслось до Леонида Марковича робкое, сбивчивое вопросительное признание Геры.

— Почему одна? Я же с тобой. И почему не рада? Видишь же, как улыбаюсь? — наивно протараторила она, волнуясь и вытирая с лица первые дождевые капли.

— Я думал, ты без него не поедешь.

— Да без кого «без него»? — нервничая, выпалила Аленка.

— Ну без этого, городского твоего…

— Какого городского?

— Ну Петр, жених твой, не приехал сегодня. Я думал, ты с ним поедешь.

— Какой еще жених, Федь?! Ты что, на солнце перегрелся?! — Аленка развела руками, а потом подошла совсем близко и потрогала его широкий лоб своей тонкой, почти детской ладошкой. — С чего ты взял, что этот фрукт — мой жених, ну скажи? Разве у нас с ним есть что-то общее?

— Что же он вечно приезжает, у дома твоего маячит, тачкой своей крутой красуется? И ты, только его увидишь, не идешь, а порхаешь мимо, до того счастливая, что аж светишься вся изнутри… — Гера убрал ее ладонь со лба и отстранился.

— Не понимаю, о чем ты, — обиженно и расстроенно ответила Аленка, замечая, что люди вокруг расходятся, озираясь. Она желала уйти вслед за ними, вытечь, исчезнуть из памяти этого места и этого разговора. — Петр назойливый и глупый. Проходу не дает. Не понимаю, чего он вечно ждет у моего дома. А я показывалась на улице, только когда появлялся ты. И от счастья, может быть, светилась только поэтому. Если ты так ничего и не понял, то ты еще глупее, чем Петр твой.

Она обиженно сложила руки на груди, нахмурилась и рванула прочь. Гера в попытке остановить ее поймал за руку, притянул ближе.

— Так ты что же, и в город к нему не собиралась? — Дыхание Геры будто подхватил озерный ветер, придавая силы порывам и страстям.

— Нет…

— И перспективы его тебе не нужны были?

— Да нет же! Какие еще «перспективы»?.. Я сразу ему от ворот поворот дала — только он не понимает ничего. А как заглянет, так не выгонишь. Надоел мне, ужас…

— И любви у вас никакой не было?

— Нет, конеч…

Оборвав Аленку на полуслове, дернув локтем, будто поставив в воздухе галочку, закричав куда-то в небеса счастливое «ес!» и вытирая мокрое от первых капель лицо ладонями, Гера вдруг осознал, что больше ни за что не готов быть нерешительным и несмелым дураком.

— Да к чему ты это все?.. Расспросы, расспросы… — Аленка нервничала, жалась от сковавшего берег холодного ветра, озиралась на бегущих, предчувствующих ливень людей.

— Я-то?

— Да, ты!

— Люблю тебя, вот чего…

Бросив рваную фразу, Гера уверенно и крепко заключил Аленку в объятия, одновременно украв ее поцелуй. С нахальным напором, будто штурмуя неприступную крепость и не оставляя шанса вырваться из плена, он продолжал прижимать ее к себе и целовать, пока она не перестала биться и отталкивать его, будто хрупкая, пойманная в клетку птичка. Сдалась она через пару мгновений, потому что на самом деле взаимно мечтала о том же. Обвила его крепкую шею тонкими запястьями, прижалась, подтянулась, встав на носочки, чтобы оказаться еще ближе, будто это было возможным теперь, когда они и так сделались одним целым. Дождь хлынул сильнее, мелкий и частый, точно из садовой лейки с широким, щедро продырявленным носом. Но, не чувствуя мира вокруг и земли под ногами, не теряя больше времени, которое теперь становилось другими воспоминаниями, и теряясь в собственных эмоциях, так долго погибавших в нерешительности, их губы неловко смыкались в поцелуе, его руки крепко, но бережно грели ее в объятиях, а она дрожала и становилась хрупче, невесомее, нежнее.

Леонид Маркович слышал весь разговор, видел дождь, видел жизнь и медленно, не боясь промокнуть, шел к сидящим в машине. Ожидавшие внутри, не решаясь тревожить чувства, которые оказались сильнее стихии, смотрели сквозь дождевые струйки на окнах, как в сильных объятиях Геры пряталась от дождя и холода хрупкая Аленка. Наблюдали, как липнет к ее полупрозрачному телу тончайшая ситцевая ткань намокшего до нитки платья. Как льнут завитки ее волос нестройными прядками к шее, лбу и щекам. Как Гера кружит ее, останавливаясь, чтобы снова поцеловать, и как кружатся их головы и мир вокруг, заставляя дождь лить сильнее, а воспоминания всех и каждого прорастать глубже.

Глава 23

Что, если никакого прошлого, будущего и настоящего не существует? Что, если такты и ритмы дробятся, отзываясь колючим эхом, толкают секундную стрелку дальше, в невозвратность, а она кружит и существует снова и снова в одном лишь незыблемом, конечном и продолжающемся «я». Пока есть человек, душа, ритмика сердечной азбуки — в этот самый момент все и существует, начинается и продолжается. И все конечно-завершаемо, когда старость, пролистнув жизнь, закрывает последнюю оставшуюся страницу. Все еще держится примерно пару звенящих мгновений, несколько недопитых вдохов: память прокручивает на повторах острые моменты — те, что подарили эмоции, и те, которые не сбылись; сделанное и несовершённое мечется, расплескивая ускользающую важность и нужность, становясь ничем; смыслы и помыслы меркнут — миг, пока рука судьбы дочитывает последнее весомое предложение, всматривается в точку, если она проставлена и рукопись не оборвалась на полуслове. Потом книга закрывается, история окончена — жизнь окончена.

Все держалось и держится на одном только «я» — том, что существует в этот самый момент, том, что живо, пока живо. Но понимаешь это где-то под конец, а порой и вовсе не успеваешь понять, что ценное было в этом самом «сегодня». Пока «я» есть.

Леонид Маркович сидел на крыльце, держа на коленях Кешу, поглаживая его пятнистую спинку и любуясь пышностью своего сада. Сочная листва приобретала уже тяжелый темно-зеленый оттенок, шелест и стрекот вечной жизни понемногу стихали, готовясь к осеннему сну.

Он вспоминал уютные книжные посиделки, думал о том, что все когда-нибудь заканчивается и начинается новая — другая жизнь. Скоро в обновленном большом книжном доме закончатся последние ремонтные работы и наступит день «книжного переезда». Гера с Анатолием и Кузьмой упакуют бесчисленные книжные коллекции этого дома, отвезут их, чтобы расставить на красивых темно-коричневых, с прожилками деревянного сруба полочках. Подаренные волонтерами со всего края и совершенно новые книги, которые пока ждут в тяжелых плотных коробках, тоже займут свои места. Радостные