За секунду до: как мозг конструирует будущее, которое становится настоящим - Дэниел Йон

Каждый из них был подключен к электрогенератору (под малым напряжением) и в любом раунде эксперимента должен был выбрать одно из двух возможных укрытий. В безопасном участник указывал на фигуру, и ничего не происходило. Но если он выбирал опасное укрытие, то сразу получал болезненный удар током. Во избежание этого участники должны были опираться на прежний опыт, чтобы предсказать, какой вариант безопасен, и подмечать, когда обстановка начинала меняться.

Ученые смогли оценить поведение участников во время эксперимента, а также его связь с уровнем тревожности. Вот первое, что они заметили: тревожность не была связана с нарушениями обучения как таковыми. И самые тревожные, и наименее тревожные участники демонстрировали одинаковые поведенческие признаки удивления, столкнувшись с неожиданным результатом, — после чего в следующем раунде эксперимента выбирали варианты уже медленнее. Это значит, что тревожность не влияет на общее умение прогнозировать события.

Но куда более интересными результаты стали, когда ученые добавили в задание волатильность. Экспериментаторы устроили игру так, что во время стабильных периодов безопасным довольно долго оставалось одно и то же укрытие и смена его на опасное была редким явлением. В другие периоды обстановка была волатильной, опасное и безопасное укрытия часто менялись местами, и предсказать, что нужно сделать, чтобы избежать неприятного удара током, становилось сложнее.

Браунинг и его коллеги обнаружили, что участники с низкой тревожностью хорошо адаптировали свою обучаемость в зависимости от волатильности обстановки. Они дольше придерживались исходных предсказаний, когда среда казалась стабильной, но быстро меняли установки (и выбор), если мир начинал непредсказуемо меняться.

А вот у более тревожных участников все проходило иначе. Им с трудом удавалось адаптировать свою обучаемость, когда менялась волатильность. Они относились к предсказуемым периодам эксперимента точно так же, как к непредсказуемым. Выходит, тревога — чувство, которое говорит нам, что даже если мир последователен, перемены все равно могут подстерегать нас в любое время.

Это вполне соответствует красивому описанию Чопры: тревога — чувство, будто мир всегда неожиданно текуч и изменчив. Если отличительная ее черта — неспособность мозга отличить стабильность от волатильности, то мир действительно может казаться до ужаса непредсказуемым.

Подобный механистический подход дает нам новую точку зрения на то, почему тревога ощущается именно так. В частности, если это чувство, что мир по самой своей природе волатилен, то можно предположить, что и установки, и воззрения тревожного человека тоже будут нестабильны. Мысли в постоянно волатильном разуме должны быстро меняться и чередоваться, следуя за флуктуациями нестабильного на вид мира. Сдвиги парадигм происходят постоянно.

Чтобы проверить, может ли это быть правдой, я обратился к доктору Стеф Хенвуд, клиническому психологу из Лондона, которая работает с клиентами с тяжелой тревожностью, серьезно мешающей в быту. Я спросил Стеф, насколько идеи нейробиологии — о волатильности, неуверенности и переменах — соответствуют субъективным ощущениям от тревоги, которые описывают ее клиенты.

Она сказала, что самое яркое чувство, которое описывают клиенты, все-таки более знакомое — то самое, о котором я говорил выше: непоколебимый пессимизм. Тревожные клиенты часто поглощены негативной мыслью, которую постоянно пережевывают в голове, готовясь к моменту, когда худшее (неизбежно) наступит.

Но она согласилась, что представление о тревожности как о волатильности или нестабильности разума добавляет нюансы к картине мыслей и чувств, которую описывают некоторые ее пациенты. Например, она рассказывала, как на одном сеансе клиент не может избавиться от беспокойства, а на следующий уже приходит в замечательном настроении — и такие перепады случаются каждую неделю, а то и каждый день. Один пациент прямо ей сказал: «Одной мелочи хватает, чтобы все вокруг стало ярче, но одной маленькой неудачи достаточно, чтобы все снова погрузилось во тьму».

Подобное нестабильное восприятие мира трудно объяснить, если тревога — лишь избыточное сосредоточение на худших возможных сценариях. Если бы это было так, тревога представляла бы собой скорее сплошную серую тучу, которая делает всю жизнь темнее. Но она не делала бы нашу умственную погоду более бурной.

Напротив, нестабильные и непредсказуемые ощущения света и тьмы вполне объясняются гипотезой, соединяющей тревожность с волатильностью, — той, согласно которой тревожный разум видит мир как изначально ненадежное место.

Но, хотя Стеф и сочла идею перспективной, она задала мне сложный вопрос. Понятно, что трагедия, ломающая модель мироустройства, — например, внезапная смерть близкого — может перевести мозг в нестабильное состояние, в котором он начнет верить, что теперь возможны и другие ранее немыслимые события. Многие ее тревожные клиенты в самом деле могут соотнести свое беспокойство с конкретным травматическим триггером[211], но далеко не все.

Часто то, чего боятся ее клиенты, не происходило на самом деле. Не переживали они и конкретной трагедии, которая заставила бы их смотреть на мир как на изначально непредсказуемое место. «Как и почему такие люди, — спросила Стеф, — приходят к выводу, что их объективно стабильная реальность полна пугающей неопределенности?»

Мне кажется, Стеф выдвинула важный аргумент — но это не убийственное возражение, опровергающее идею. В основном здесь дело в правдоподобном предположении, что наши гипотезы о стабильности и предсказуемости мира формируются не только на основе нашего личного опыта. Мы с Крисом Фритом утверждали, что высокоуровневые представления о мире — например, насколько он стабилен и какова вероятность, что он изменится, — настолько сложны, что нашему мозгу трудно точно их рассчитать[212]. В таких условиях наши представления о волатильности окружающего мира могут (и должны) во многом формироваться под влиянием других источников знаний и ожиданий.

Скорее всего, другие люди — один из самых мощных источников гипотез о волатильности мира[213]. Если нас окружают люди, утверждающие, что мир жесток и непредсказуем, а то, что вы в безопасности сегодня, не гарантирует, что с вами все будет хорошо и завтра, — мы можем вполне разумно считать, что это правда. А учитывая, как трудно нашему мозгу в принципе рассчитать волатильность мира, нам вполне может хватить ранее усвоенной веры в то, что мир нестабилен, чтобы он действительно показался нам таким.

Это тоже вполне согласовывалось с опытом работы Стеф. Ее клиенты с тревожностью, не переживавшие трагических событий, но хорошо разбиравшиеся в своей психологической истории, нередко были способны точно назвать внешний источник своей тревожности или неуверенности. Например, родитель мог сказать, что сейчас все хорошо, но за углом могут таиться опасности. Или даже если они прямо ничего не говорили, но вели себя слишком опасливо, это могло послужить косвенным сигналом, что в мире риск на каждом шагу. И в том и в другом случае легко усвоить, что бдительность