По ту сторону сознания. Нейронаучный подход в психотерапии - Андрей Владимирович Курпатов

Итак, при проведении «зефирного теста» в тяжёлом бою сходятся две сигнальные системы:

⮞ одной сигналили естественным – первосигнальным – раздражителем, вызывая эмоции радости и удовольствия;

⮞ другой – словесной (второсигнальной) инструкцией экспериментатора, которая вписывается в общий когнитивный контекст ситуации – всё-таки «серьёзный эксперимент», «ответственное дело», «учёные мужи решают научные задачи».

По сути, мы наблюдаем как бы задвоение информации – лимбическая система сформировала своё отношение к сигналам из внешней среды, а в коре происходит другое прочтение этой же самой ситуации. И в этом противоречии возникает то, что можно назвать «борьбой мотивов». То есть происходит буквально следующее: с одной стороны, звучит рациональный, префронтальный «голос», с другой – желание, бессознательное.

Лимбическая система, в которой от первосигнальных раздражителей активизировался вентральный стриатум, требует: «Вкусная зефирка! Надо съесть!» Сознание же, осуществляющее когнитивный контроль со стороны коры, отвечает: «Нет, если подождать, то ты получишь добавку!» Такого рода «беседа» (если бы лимбическая система и вправду была способна говорить) продолжается в нас постоянно – связано ли это с едой, с безопасностью, с сексуальностью, с необходимостью что-то делать, когда делать это не хочется, и т. д. и т. п. То есть это вечный разговор двух систем. При этом ни одна из них не обладает «личностью», ни одна из них не является самостоятельным действующим началом.

Просто есть две карты одной и той же реальности, и одна противоречит другой, пока, разумеется, какая-то из них не возьмёт верх над другой или не случится что-то третье, что заставит нас переключиться за подобную дискуссию, но уже с другим сюжетом. Сознание говорит на языке «второсигнальных» раздражителей, а бессознательное – на языке «первосигнальных», и в этом смысле им никогда не договориться.

Бессознательное, по сути, диктует нам то, как мы должны воспринимать те или иные сигналы из внешней и внутренней среды организма, как должны реагировать на них, руководствуясь биологическими программами – нашими стремлениями к выживанию, социальной успешности и генетическому воспроизводству. И хотя кора головного мозга также определяется теми же базовыми биологическими силами, её, так сказать, содержательное наполнение определяется (где-то к возрасту 10 лет) системой языка и речи.

Нами движут потребности, которые всегда остаются бессознательными. И дело не только в том, что у нас нет сознательного доступа к нашим подкорковым структурам. Дело ещё и в том, что эти базовые биологические потребности нашего бессознательного всякий раз, когда они активно заявляют о себе, попадают в жернова культуры, языковых игр и социальных реакций.

Они претерпевают здесь постоянное преобразование – получают разные оценки, поддерживаются разными типами подкреплений, попадают в совершенно разные контексты. Таким образом в нашем подсознании, то есть на уровне представлений-переживаний, образуется множество модифицированных «копий» – теней или даже симулякров наших бессознательных базовых биологических потребностей.

Ни одна из этих «сущностей» в нашем подсознании формально не похожа на другую, но все они родились от одних и тех же – трёх базовых – влечений. Всё дело в том специфическом конфликте, в котором находятся наши сознание и бессознательное, не имеющие общего языка для каких-либо переговоров: бессознательное требует, но сознание не понимает, чего от него ждут, и всё время предлагает что-то неподходящее, что-то, что не может удовлетворить бессознательное. Как разговор слепого с глухонемым…

Именно по этой причине «запрещённая еда», например, может превратиться для человека в каком-то смысле в соблазняющего любовника или сладострастную любовницу. Именно из-за этого «страх смерти» может скрывать фрустрированное желание взять верх в отношениях со значимыми человеком (кем-то из родителей или бизнес-партнёром). Именно по этой причине эректильная дисфункция может быть связана отнюдь не с сексуальным влечением как таковым, а со страхом позора.

В результате наше подсознание наполняется странными «сущностями» – полузвериной (бессознательной) полукультурной (сознательной) природы – своего рода минотаврами, кентаврами и прочими оборотнями. Эти наши подсознательные чувства-переживания, застрявшие где-то между приёмной и выходом, между небом и землёй, между сознанием и бессознательным, являются нам невротическими симптомами.

Эти своеобразные «дубли» базовых биологических потребностей, которые по мере взросления ребёнка укореняются в подсознании, можно назвать своеобразными «химерами» – порождением базовых потребностей и опытов, пережитых ребёнком, подростком, а затем уже и взрослым человеком, в различных индивидуально-стрессовых ситуациях социально-культурной среды.

Так, потребность в безопасности, преобразованная сознательной по своей природе идеей «смерти» (и связанными с ней ритуалами, способами социального реагирования на смерть и т. п.), формирует у человека «симптомокомплекс», требующий от него веры в загробную жизнь («я не могу полностью исчезнуть», «что-то там должно быть») и сверхъестественное (эзотерика, астрология и др.).

Можно ли сказать, что человек испытывает потребность в загробной жизни? Это даже звучит странно. Но то, что его бессознательное может порождать такого рода «химеры» в его подсознании, – это вполне логично и оправданно.

Социальный инстинкт, эволюционно побуждающий нас конкурировать друг с другом, преобразованный культурными обстоятельствами, превращает эту конкуренцию из физической (кто сильнее, тот и вожак, лидер), в символическую – кто победил в споре, чьё мнение признало большинство, кто оказался по итогу прав, и т. д.

Соответственно, мы можем говорить о таких «химерах», как символическая «власть», «истина», «Бог», «коммунизм» и т. д., которые побуждают в человеке соответствующие чувства («торжества справедливости», «религиозного чувства» и т. д.) и потенцируют социальную активность, утверждающую эти «ценности».

Половая потребность, основанная на характере сексуального влечения, – желание обладать, завладеть, желание принадлежать, ввериться, отдаться – в рамках культуры обретает эстетическое измерение, которое зачастую входит в прямое противоречие с изначальным биологическим влечением. Так мужчина, переживший в детском или подростковом возрасте физическое насилие, сопряжённое с сексуальным возбуждением, может испытывать сексуальное удовольствие от боли и связанных с ней фетишей, что наглядно продемонстрировано в культовых произведениях маркиза де Сада и Захера Мазоха.

Физиологические запахи, оволосение, вид половых органов и т. д. и т. п. может вызывать у человека, натренированного на определённых эстетических стандартах, физиологическое отвращение. Это кажется абсурдным с биологической точки зрения, но ничего удивительного в этом нет – перед нами эстетическая «химера». В данном случае инстинкт самосохранения (реакция отвращения связана именно с ним) вызывает реакции на признаки, которые биологически связаны с половым влечением, и расценивает их за счёт той самой эстетической «химеры» как угрожающие жизни.

Да, «всё смешалось в доме» нашего подсознания. И чем больше таких «химер», тем больше между ними напряжения и противоречий, тем большая в конечном счёте нагрузка ложится на наше сознание – на корковый «интерпретатор» (как назвал его в своё время выдающийся нейрохирург и нейрофизиолог Уайлдер Пенфилд, а затем подхватил Майкл Газзанига), отвечающий за согласование нашего поведения с нашими представлениями