Чувство дома. Как мы ищем свое место - Даниэль Шрайбер

Изгнание немцев стало лишь прелюдией к полному уничтожению полиэтнического и многоконфессионального сообщества, которым когда-то была Волынь. После окончания Первой мировой войны Польша и Советский Союз вели войну за этот регион, который в итоге был поделен между двумя державами – с драматическими последствиями для местного населения. В советской части в начале 1930-х годов началась коллективизация сельского хозяйства; все жители, еще владевшие землей, были изгнаны, все католические и протестантские церкви – ликвидированы. Когда во время Второй мировой войны Волынь оккупировал вермахт, начались массовые убийства. Солдаты и здесь продолжили геноцид еврейского населения и навсегда изничтожили хасидскую культуру региона. Немногих вернувшихся волынских немцев призвали в армию и отправили умирать на фронт. Наконец, в марте 1943 года украинские националисты последовали примеру нацистских этнических «чисток» и начали атаковать проживавших на Волыни поляков. Они убили десятки тысяч мужчин, женщин и детей, конфисковали земли и дома. Польские ополченцы призвали к контрнаступлению. К концу 1944 года конфликт унес сотни тысяч жизней. Как пишет историк Тимоти Снайдер, убийцы и жертвы часто были знакомы и в большинстве случаев десятилетиями мирно жили бок о бок.

Едва ли у кого-то сохранились личные воспоминания о Вильгельмине фон Штриблинг. Свидетельство о смерти моей прабабки в условном архиве семьи датируется 1969 годом, к нему прилагается счет от похоронного бюро: «Гроб, коричневый, лучшая модель, внутренняя отделка, белая обивка». Ее похоронили в субботу. По словам невролога Оливера Сакса, «генетическая судьба каждого человека – быть уникальным индивидуумом, который находит собственный путь, проживает собственную жизнь и умирает собственной смертью». Смерть каждого человека пробивает брешь в ткани коллективной памяти. Прабабушка была одной из последних в ее поколении людей, еще знавших этот регион на краю исторической Восточной Европы по собственному опыту. От нее ничего не осталось: ни фотографии, ни фарфоровой тарелки с цветочками и золотым ободком, ни вышитой льняной скатерти из приданого. Ничего, кроме рецепта темного сливового варенья, пахнущего корицей и гвоздикой, и рецепта клецок, по которому, если следовать ему точно, после некоторой практики получаются большие, воздушные ньокки, по вкусу напоминающие самый настоящий картофель. Ничего, кроме этих почти мифических историй о казаках и выгребных ямах, о строгости и страсти.

До сих пор помню, как любил слушать в детстве истории, которые рассказывали о прабабке. Они вселяли в меня какую-то уверенность. Ребенком я по наивности представлял жизнь прабабушки в самых ярких красках живописной исторической эпохи, составлявшей разительный контраст с окружающим меня настоящим. То, что я не мог выразить тогда словами и о чем имел лишь смутное представление: эти истории доказывали преемственность моей семьи, гарантируя, что эта преемственность не прервется, несмотря на все невзгоды и удары судьбы. Такие истории составляют генеалогическое древо наших семей и рассказывают, откуда мы родом.

Но какую роль в нашей жизни играют семейные истории на самом деле? Может, они лишь выдумка, иллюстрация к скорби, скрывающая потери? И будет ли воспринимать их иначе кто-то, чьей семье посчастливилось осесть на одном месте на века и чью семейную историю формировали не бегство и неприкаянность, а совсем другие переживания и травмы?

За документами этого архива я просидел несколько дней, вооружившись словарями русского языка и изучив в интернете литеры Зюттерлина, которые поначалу не удавалось расшифровать. Я сидел за большим столом в своей берлинской мансарде, обложившись семейными бумагами и грудами книг. Среди этих стопок была работа американского психоаналитика Марка Уолинна, в которой он объясняет, что посттравматический опыт передается в семье из поколения в поколение и формирует на генетическом и неврологическом уровне не только опыт наших предков, но и наш собственный. Хотя автор приводит множество убедительных примеров, мне так и не удалось увязать его тезисы с собственной жизнью. Как я ни старался, сколько бы об этом ни думал, сколько бы ни читал на эту тему, – не смог. Я находил его аргументы убедительными и понимал его кейсы, но перенести его тезисы на себя не получалось, любая попытка отдавала пустотой и фальшью. К тому же мне казалось, что ничего не изменится, проведи я убедительную линию от травм и бегства в истории моей семьи к собственной неприкаянности, к собственной тоске по дому. Может, это и не осуществимо вовсе. Может, никому не дано по-настоящему осознать всю мощь водоворота прошлого в собственной жизни. Может, все мы вынуждены жить с таким слепым пятном.

Мы склонны считать, что место, где мы чувствуем себя дома, – это нечто вроде предопределения. На самом деле наши истории о доме суть истории того, как мы сперва обживаемся, потом уезжаем и обживаемся заново. Это истории последовательных совпадений, которым мы придаем большое значение в ретроспективе; исторических сломов, над которыми мы не властны. В этом смысле чувство дома и принадлежности всегда обманчиво. В большинстве случаев произошедшее с нашими семьями отличалось от баек, которые мы себе рассказываем. Все мы во власти исторических кризисов. Все мы наследники волн насилия, не так давно обрушившихся на наш континент. Мы потомки войн наших родителей, дедов и прадедов, даже если нам не суждено по-настоящему их понять, даже если мы уже неспособны установить эмоциональную связь с этой историей ужаса. Когда еще молод, веришь, что, независимо от происхождения и истоков, можно сотворить себя заново, обратившись к обществу других людей, к собственной воле, новым книгам и интересам. Как правило, призраки прошлого настигают нас сильно позже. А когда настигают, оказываешься перед ними беспомощным.

Я смотрел на груду лежащих передо мной исторических документов, на следы истории, которую пережила моя семья, и не находил с ними никакой душевной связи. Я смотрел на кроны двух ясеней на заднем дворе, на кусты гортензии, лавра и олеандра на террасе, за последние годы разросшиеся до поразительных размеров. На свою квартиру, на американские романы и французские кулинарные книги на полках, на современное искусство на стенах, на стол, который я освобождаю, когда друзья приходят на ужин. На жизнь, о которой моя прабабушка и мечтать не могла и в которой она, вероятно, была бы не на своем месте. Жизнь, которая и без моего планирования каждой минутой словно говорила, что она – вне времени, нулевая точка, для которой прошлое не имеет значения. Как это возможно?

Расширение внутренней географии

Вернувшись из Лондона, я еще долго просыпался по утрам с ощущением, что вся эта берлинская жизнь у меня дома – белое постельное белье, достигающие потолка банановые кусты возле кровати, томик стихов американской поэтессы Элизабет Бишоп, который