Чувство дома. Как мы ищем свое место - Даниэль Шрайбер

я обычно читал перед сном, – была лишь инцидентом, затянувшимся недоразумением. И хотя какое-то время спустя повседневная жизнь устоялась, это чувство продолжало меня преследовать. Что это за жизнь? Был бы я счастливее, живи я в другом городе, в другой стране? Что со мной не так? Я тосковал по дому, но в то же время чувствовал внутреннее желание вновь уехать. Как примирить одно с другим?

Мы всегда рассказываем себе истории, особенно о нас самих и своей жизни, так, будто у них есть начало и конец, будто они происходят между двумя четко обозначенными событиями. Но никакого однозначного начала или конца не существует. Такие точки подбираются скорее наугад, под давлением желания что-то вытеснить, полубессознательных стратегий, течений бессознательного. К тому же, нити той или иной истории тянутся вглубь гораздо дальше, чем можно представить, и резонируют дольше, зачастую годами и десятилетиями. При ближайшем рассмотрении часто оказывается, что не ты выбираешь начала и концы, а они – тебя. Что ты не так уж сильно контролируешь, какие истории рассказывать себе и другим о себе. Какую историю я рассказывал себе о своем доме и с чего она началась? Откуда взялась потребность постоянно уезжать? Почему в Берлине я не чувствовал себя дома?

Уже много лет каждый раз, возвращаясь в Берлин из поездки, я первым делом заношу в квартиру чемодан, проверяю растения на террасе, а затем еду две остановки на метро до Кройцберга, чтобы навестить семью одной из моих лучших подруг. Я знаю ее с девятнадцати лет. Мне нравится ее британский партнер и четырехлетний мальчуган, мой крестник. Я часто успеваю приехать, чтобы он показал мне новые игрушки, книги и плюшевых зверей, а затем мы все вместе ужинаем. Мальчик рассказывает, как прошел его день, и самыми изобретательными стратегиями пытается отсрочить чистку зубов и отход ко сну. Когда родители, тоже прибегая к изобретательным и весьма решительным уговорам, наконец отправляют его спать, мы обсуждаем события последних дней и недель.

Не знаю, когда установился этот ритуал, он возник спонтанно, из какой-то случайности, необходимости что-то забрать или занести. А поскольку я могу отсутствовать дома больше нескольких дней, я бы ни за что не хотел лишиться этого ритуала. Ему я всегда радуюсь по возвращении, нередко – радуюсь больше всего. На данный момент эта близость в моей жизни больше всех похожа на семейную.

Я часто пытаюсь представить, каким в памяти крестника сохранится его раннее детство. Не забудет ли он огромного плюшевого льва, которого какое-то время так сильно любил? Запомнит ли он наши ужины или то, как выглядел деревянный стол на кухне? Останутся ли обрывки разговоров тех вечеров?

Никто не может смотреть на жизнь абсолютно нейтрально. Не существует точки зрения из ниоткуда. Взгляд каждого человека на жизнь, его подход к жизни и способ видеть мир сформировались в конкретном месте и в конкретной сфере – семейной конфигурации, социальной среде, – которые он не мог выбрать сам. Этот базовый отпечаток остается на всю жизнь. Я помню, как выглядели мои родители в молодости, что определяло их жизнь и о чем они думали. Помню, что занимало моих братьев и сестру в детстве, скольких трудов им стоило выучить таблицу умножения, помню, как они наотрез отказывались есть какие-то продукты, как подростками они тайком залезали ночью в окно, чтобы никто не заметил, как поздно они вернулись домой. Какими яркими на вкус были ренклоды, которые мы собирали с большого дерева в саду в августе. Такие, казалось бы, незначительные детали мы помним всю жизнь. По мнению французского социолога Дидье Эрибона, следы мира, в котором мы выросли, продолжают сказываться на нас и во взрослой жизни, даже если теперь мы живем и хотим жить в совершенно других условиях, даже если думаем, что оставили прошлое позади.

Мир детства кажется чем-то, что определяет основы, – возможно, именно поэтому для многих он становится объектом неизбывной тоски. Разве не то, что мы переживаем в этом мире, и есть настоящее начало наших историй? Я имею в виду не столько факты и реальные происшествия, сколько нечто символическое, наш взгляд на вещи, наши тайные желания и стремления. Нам никогда не оторваться от места, где берут исток наши истории, даже если мы знаем, что, как правило, оно – источник идеализации, объект потаенной ностальгии.

Я считаю, это глубоко человечно – предаваться тоске по месту своего фактического происхождения и раз за разом возвращаться к нему в повествовании. Также глубоко человечно пытаться продолжить собственную историю в месте, напоминающем о том, где мы берем начало. В исследовании «О тоске» американская эссеистка Сьюзан Стюарт подчеркивает, что почти каждый рассказ – художественный или биографический – всегда осмысляет и собственный исток. Не случайно английские слова longing и belonging, обозначающие «тоску» и «принадлежность», однокоренные. В основе любой тоски лежит опыт, который мы когда-то пережили, чувства, которые когда-то испытали. Любая тоска обращена в прошлое. Для многих из нас слово «дом» до конца жизни будет сквозить воспоминаниями о мире детства, пусть этого мира уже давно и нет. Для многих из нас они всегда будет источником тоски.

Какую роль происхождение сыграло в моей жизни? Мне никогда не была знакома эта тоска. В моем поколении все молодые люди из Мекленбурга, откуда я родом, получив достаточно образования, покидали отчий дом, кто по неволе, кто добровольно. Если хотелось чему-то научиться и найти работу, не оставалось другого выбора, кроме как уехать. Но в отличие от большинства из моей среды, я уже в детстве и юности не мог дождаться возможности уехать и жить в другом месте. Джоан Дидион в сборнике воспоминаний о Калифорнии ее детства и юности «Откуда я была родом» пишет, что покинуть родительский дом и переехать куда-то еще, хотя бы на время, казалось почти долгом, который ей предстояло исполнить в жизни. Я и сегодня разделяю эту мысль.

Наши родители, как правило, всю жизнь прожили в одном и том же месте, выросли там, нашли работу, создали семью. Мои тоже почти пятьдесят лет живут в деревушке с двумя сотнями жителей, расположенной где-то между лесами и озерами этой части страны. Для большинства моих сверстников, уехавших после школы, было очевидно, что они будут поддерживать связь друг с другом, не в последнюю очередь потому, что на горизонте всегда маячило возвращение. Они перезванивались и встречались по праздникам после семейных гуляний. Одни отправлялись вместе в отпуск, другие женились, создавали семьи, в какой-то момент возвращались или куда-то навсегда переезжали. Хотя