Чувство дома. Как мы ищем свое место - Даниэль Шрайбер

опробовать различные ракурсы и, как бы трудно это ни было, со всевозможных сторон открыться человеческому опыту, иным стилям жизни и непостижимой тайне мира. В книге «Свобода мигранта» он пишет, что «опыт – это нечто, что приближается к нам, касается нас, это страсть, страдание <…> Большинство из нас замыкается в себе, потому что боится страдать, и поэтому почти ничего не испытывает в жизни».

Как, если не отправляясь в новые места, развиваться? Как не застрять на всю жизнь в позициях и убеждениях, нами однажды принятых? Каким еще путем дистанцироваться от нашего взгляда на мир, без чего невозможно выяснить, что мы действительно думаем, чувствуем и кто мы на самом деле? Существовать всегда означает переступать собственные границы и горизонты.

Вспоминая прошедшие два десятилетия, я благодарен именно за такое расширение кругозора, за расширение моей внутренней географии. За эти годы улицы некоторых городов впечатались в память – городов, без которых я не был бы тем, кто я есть. Высади меня где-нибудь в Берлине без смартфона или карты, и я без труда найду дорогу до дома в Нойкёльне пешком. Когда я в Нью-Йорке, память тела берет верх сама по себе; мне даже не нужно думать, по каким маршрутам идти – просто потому, что я ходил по ним много раз. Хотя я уже давно там не живу, в каждый новый приезд сенсорная система тела переключается автоматически. В Лондоне все примерно так же, особенно в центре и восточной части города. Я могу мысленно нарисовать почти все улицы, бессознательно воспринимая определенные ориентиры: шпиль церкви здесь, изгиб реки там, цвет жилого блока или силуэт высотки на горизонте, – такие метки сами собой указывают путь. Это результат долгих часов ходьбы, разговоров по телефону, подкастов NPR или аудиокниг Эдит Уортон и Генри Джеймса в наушниках. Сколько раз нужно пройти путь, чтобы тело запомнило его? Как далеко нужно зайти, чтобы тело забыло, откуда мы пришли?

Но что, если ощущение географической независимости и свободы решать, где находиться, – это также способ подавить отчаяние и скрыть его от себя? В книге «Радикант» французский теоретик Николя Буррио описывает тип современного кочевника, знакомый многим из нас, – человека, который, кажется, всегда пребывает где-то в другом месте, будь то по работе или просто так, с неизменной карточкой часто летающего пассажира в ручной клади. Буррио видит воплощение такого кочевника в художнике, который сегодня постоянно путешествует по миру, от проекта к проекту, от выставки к выставке, живет в отелях и у знакомых и в определенной степени впитывает множество миров и культур, через которые перемещается, делая их частью своей личности. Буррио сравнивает такого кочевника со старинной классификацией растений – радикантов. С помощью побегов и черенков они способны пустить корни в любом месте, в любой трещине в стене, на любом клочке пустыря. Например, такие ползучие растения, как земляника или пассифлора: за несколько лет они колонизируют все возможные места, и уже невозможно сказать, где они берут начало, какое растение было первым, где исток.

Долгое время я считал, что тоже хочу вести такую кочевую жизнь: в самолетах и гостиницах, город за городом, где я мог бы – подобно радиканту Буррио, если угодно, – пускать корни в местах, которые буду вбирать в себя до тех пор, пока не начну почти везде чувствовать себя как дома. В местах, которые станут для меня столь же важными, как и место, где я вырос. Меня всегда радовало, когда в Нью-Йорке не могли определить мой акцент, когда в Лондоне меня иногда принимали за американца из-за оборотов речи с Восточного побережья, когда ■■■■■■■■■■■■■■■■■■ говорил, что у моего не самого лучшего французского английский акцент. Но в какой-то момент идея, что я смогу долго пребывать в таком состоянии, оказалась иллюзией. Это была жизнь, которую я мог вести какое-то время, но в долгосрочной перспективе ее бы не выдержали ни эмоции, ни финансы. Такая жизнь строится на непрочности человеческих связей, которая мне не подходила. Какой бы романтичной ни казалась мне такая жизнь, она всегда влекла за собой определенную дезориентацию, порой болезненную.

Когда я возвращался из дальних поездок, мне всегда требовалось много времени, чтобы снова привыкнуть к своей квартире и жизни в Берлине, меня часто одолевала грусть, которую было трудно подавить. Долгое время я не хотел смотреть правде в лицо, но в конце концов понял, что за годы путешествий я привык к мысли, что моя настоящая, «истинная» жизнь проходит в другом, далеком месте или ожидает меня в будущем, через несколько месяцев или лет. Я привык к мысли, что жизнь в Берлине – лишь транзит, переходный этап на пути к той, которая понравится мне больше и в которой я буду счастлив.

Но если идти от обратного, то вдруг я проживаю это берлинское время лишь наполовину? Не даю развиться более счастливым отношениям с городом, оставляя открытой заднюю дверь? Всякий раз, когда я надолго уезжал, помимо радости от пребывания в другом месте, у меня все чаще возникало ощущение, что я все больше лишаю себя корней, и чем старше я становился, тем труднее было оправдывать это перед собой. Я никогда не отказывался от надежды в какой-нибудь новой стране почувствовать себя новым человеком, от детской фантазии вырваться из своей жизни и где-то в другом месте волшебным образом оставить все ее неприятные аспекты позади. Я все еще питал иллюзию, что причиной моего берлинского дискомфорта был неподходящий мне город, а не я сам.

А ведь нужно было всего лишь присмотреться. Даже если несколько недель на новом месте казалось, что все в порядке, неизбежно наступал момент, когда прелесть перемен исчерпывалась и я возвращался к тому, от чего убегал: к трудно описуемой боли, погребенной глубоко внутри и во многом связанной с моим происхождением.

Неправильно идеализировать мир, из которого мы родом, неправильно понимать дом как сферу, обходящуюся без фундаментальных трудностей. Для многих из нас это самое сложное место в жизни: там мы переживаем больше всего конфликтов, там мы испытываем больше всего трений – другими словами, там мы больше всего чувствуем себя чужими. Во многих отношениях дом, место, которое мы так часто преподносим как начало собственной истории, можно даже понять как первоначальное ядро нашей чуждости в мире. Многочисленные идеализации, которые мы все усвоили – будь то ностальгические истории, возникшие в семьях, или приукрашивания в фильмах, сериалах и романах, – часто заставляют нас забыть, что ощущение чужести – это компонент домашности. И что эта