Чувство дома. Как мы ищем свое место - Даниэль Шрайбер

чуждость будет с нами до конца жизни. Такое забвение дается легко: в конце концов, место нашего истока и детских воспоминаний лежит далеко во тьме прошлого. Оно существует лишь в памяти и подвержено ненадежности вспоминания, от которой нам не избавиться.

Дом как сферу чужести и травмы впервые описал Зигмунд Фрейд. В каком-то смысле весь его труд основан на попытке смягчить и разрешить последствия нашего взросления в доме детства. Для него каждое чувство дома, домашнего бытия всегда было пронизано чем-то темным и связано с неизбежными патологиями. В эссе 1919 года «Жуткое» он даже дал понять, что наш опыт ужаса, переживание жути – это не что иное, как «уютное, родное, привычное». Согласно Фрейду, жуткое происходит не от столкновения с непривычным, а от привычного, от тирании чего-то давно знакомого и, казалось бы, забытого. Вытесненные догматы и детские комплексы возвращаются в переживаниях жуткого и прокладывают себе путь в реальность.

Фрейд был не единственным, кто не мыслил уютно-родное без жуткого. Через несколько лет после публикации эссе его идею подхватил философ Мартин Хайдеггер, в остальном имевший с ним мало общего. В книге 1927 года «Бытие и время» Хайдеггер также затронул вопрос о доме, описывая его как наше основополагающее «бытие-в-мире», как модус бытия, в котором объединяются человек и окружающий его мир. Особенно негативно Хайдеггер смотрит на беспрекословное принятие привычного, бездумное согласие со взаимосвязями мира, в которых рождается человек. Для него это равносильно «падению в обыденность». Следуя общепринятому, человек не осознает собственного бытия; он предается «несобственному бытию», глубокому отчуждению от самого себя. Для Хайдеггера этому отчуждению сопутствует фундаментальное ощущение жути: «Успокоенно-освоившееся бытие-в-мире есть модус жути присутствия». Человек изначально не дома в своем мире – в том, что он считает «родным», он «безроден». Только прорываясь за горизонт данности, обыденности, он обретает себя и может уйти от жути собственной жизни и своего «я».

Философ Дирк Квадфлиг в эссе о Хайдеггере и Фрейде отмечал, насколько удивительно, что в этой точке сходятся совершенно разные концепции двух мыслителей. Однако на этом сходство себя исчерпывает. В остальном психоаналитик и философ кардинально разнятся, трактуя жуткость родного. В полном пафоса мире Хайдеггера задача человека – отважно переносить эту «бездну ужаса». Фрейд же считал, что над этим лучше шутить и смеяться, – а когда смех застревает в горле, продолжать работать над собой.

Мысль, что не бывает, да и не может быть идеального дома, одновременно пугает и утешает. Куда бы мы ни переехали, мы всегда столкнемся с собой, своими историями, психическими предпосылками, вытеснениями – другими словами, всем тем, от чего нам жутко. Чем дольше я думал об этом тогда, в Лондоне и после, тем больше крепло во мне чувство, что, возможно, найти дом означает не что иное, как найти хрупкий баланс между импульсом остаться и желанием уехать, между старыми демонами и новыми берегами. Баланс уже не просто зыбкий, как долгое время было в моей истории, а способный вынести мою тяжесть.

Дом – это не рай, из которого нас изгнали. Такого рая никогда не существовало. Искать дом не значит искать город получше, регион покрасивее, любую другую страну. Искать дом означает найти в мире точку, где мы окажемся на своем месте, и это место будет прежде всего у нас внутри, и его еще предстоит выстроить.

Откуда я родом

Чем дольше я изучал понятие дома, чем больше читал о нем у писателей, философов, социологов, культурологов, историков и психоаналитиков, тем яснее мне становилось, что дом всегда связан с идеей пространства, с конкретным местом, которое удивительным образом имеет меньше отношения к нашей укорененности, чем нам кажется. Деревни, города и ландшафты нашей жизни, безусловно, играют весомую роль, но вместе с тем они относительны, потому что меняются с каждым днем. Достигнув определенного возраста, любой будет вспоминать места детства как мир, безвозвратно утраченный, мир, который выглядел иначе, чем сегодня, мир, где люди говорили и думали по-другому, мир, который пах по-другому. Непрерывность – всего лишь иллюзия.

Особенно среди людей, так много говорящих о «доме», бытует ностальгическая мысль, что место, откуда ты родом, изменилось к лучшему. Такое мышление противопоставляет неизбежным переменам эпохи стремление к постоянству. Парадоксальным образом оно совсем не способствует обретению дома, скорее наоборот. Закрывая глаза на то, что мир, из которого мы пришли, во многом уже исчез, оно слепо к реальности. Как бы ни было понятно желание противиться переменам, такие взгляды в конечном итоге навязывают жизни то, что давно перестало ей соответствовать, и не дают осознать, что новый, изменившийся мир, пришедший на смену прежнему, бывает гораздо лучше.

В первые месяцы после лондонской весны я часто задумывался, какую роль играет для меня мое прошлое – и, что еще важнее, не связано ли оно с тем, что мне было нехорошо. Всю взрослую жизнь я пытался работать над собой, над внутренним миром, который отказывался чувствовать себя дома и – как я понял позже, – не мог чувствовать себя дома. Я прошел курс психоанализа, продлившийся больше десятка лет. Я испробовал другие формы психотерапии. Хоть это не совсем мое, я читал много духовной литературы. Собрания групп психологической поддержки стали частью рутины. Все это помогало мне чувствовать себя лучше. Эти вещи казались своего рода лекарством, облегчали мне жизнь.

Я начал ходить на психоанализ в Нью-Йорке, когда мне было 25. Лишь задним числом я понял, что начал заниматься им не потому, что хотел обрести ясность или облегчение, а потому, что искал решение. Решение для своего прошлого и для тех чувств и мыслей о себе, которые этим прошлым были сформированы. Речь шла даже не о том, чтобы забыть его. Скорее, какая-то часть меня верила, что я смогу это прошлое изменить. Как бы абсурдно это ни звучало, часть меня хотела всей этой работой над собой и постоянным переездом и бегством создать новое прошлое. И эта часть меня с какой-то детской энергией цеплялась за веру в то, что это действительно возможно.

Пониманию, что я бессознательно хотел изменить в себе то, что изменить нельзя, сопутствовало другое понимание, осенившее меня, только когда я бросил пить и остановил спираль саморазрушения, которое перекрывало все остальные чувства, особенно под конец моей зависимости. В какой-то момент – я уже давно был трезвенником, – я понял, что в моей голове есть некая инстанция, желавшая мне смерти. Я долго не мог признаться, и даже сейчас это кажется жалким, как что-то,