Чувство дома. Как мы ищем свое место - Даниэль Шрайбер

о чем лучше никому не рассказывать. Но то, что происходило в моей внутренней реальности и до сих пор иногда происходит, все то, что я творил с собой долгие годы – порой не осознавая этого, порой веря в то, что это нормально, что все так делают, порой против воли, – невозможно описать иначе. Что-то внутри хотело причинить мне боль, унизить и в конечном счете убить. И мне пришлось научиться жить с этой внутренней инстанцией. Она никуда не делась. Чтобы научиться с ней жить, нужно было выяснить, откуда она взялась.

Несколько лет назад сестра подарила мне на день рождения альбом со снимками, которые она сделала или собрала за несколько лет. Мы встретились в кафе торгового центра на окраине Берлина, куда ей было легко добраться на региональном поезде. Родители, зажатые между непростой работой и деревенским бытом, далеко не лишенным практических проблем в 70-е и 80-е в ГДР, долгое время особо не фотографировались – черно-белую камеру они, как правило, доставали лишь по большим поводам. На первом снимке, увеличенном цифровым способом и слегка зернистом, были сестра, старший брат и я. Мне не доводилось видеть это фото раньше. Я расплакался, сам не зная почему.

На снимке мне года три или четыре. Его сделали, вероятно, зимой в начале 80-х, у старого птичника из гофрированного железа и деревянных реек – каких-то год-два спустя на его месте выросла детская площадка социалистического образца, окруженная тополями и неприхотливыми камчатскими розами. Мои старшие брат и сестра, примерно двенадцати и девяти лет, стоят у меня за спиной, положив руки мне на плечи, сияя улыбкой в камеру.

В регионе Мекленбург-Передняя Померания, где я рос, между лиственными и смешанными лесами, простирающимися по обширным равнинам, и бесчисленными, часто очень живописными озерами, сейчас дома отдыха, отели и поля для гольфа. Когда я был ребенком, всю местность окружало уныние. Если не считать нашей квартиры в новом жилом доме, которую родители обставили по меркам того времени хорошо, этот район – детский сад, школа, захудалый супермаркет Konsum – представляется мне сегодня освещенным бледным неоном бетонным миром, контрастирующим с прекрасным пейзажем.

На разбередившей мне душу фотографии изображено время, которое я не помнил до этого дня рождения, спустя больше трех десятилетий после щелчка фотокамеры. Я не помнил, какие на мне были в тот момент парка и широкие брюки-клеш, какая была ситуация и кто и по какому поводу сделал снимок. Но глаза брата, которого уже давно нет в живых, и сестры, глаза детей, которыми мы когда-то были, что-то во мне всколыхнули, пробудили давно позабытое знание – о счастье и неописуемой надежности. Это было знание о времени легкости и защищенности, времени, о существовании которого я совершенно забыл. Именно это заставило меня плакать. Это было воспоминание о времени, когда я еще не испытывал каждодневный страх, когда в мою жизнь еще не вошел ужас, от которого никто не мог меня защитить: ни родители, ни старшие брат с сестрой, ни младший брат, родившийся примерно в то же время, когда был сделан снимок.

Американская пословица гласит: чтобы воспитать одного ребенка, нужна целая деревня. Но целая деревня нужна также, чтобы ребенка третировать. ■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■ Долгое время я воспринимал это как типичную историю дискриминации, какая случается во всем мире даже по сей день в нашей западной культуре, особенно в сельских и консервативно настроенных регионах. Возможно, так оно и было, и не более. Возможно, мое детство было просто сформировано тем, что британский психоаналитик Адам Филлипс в книге «Побочные эффекты» назвал обычной «травмой детского бытия», фундаментальным изъяном в конструкции человека. Согласно его теории, беспомощность перед миром в детстве, несмотря на всю поддержку, всегда больше, чем мы можем вынести и переработать. В результате мы всю жизнь восстанавливаемся от того, что были ребенком. Но я не могу отделить детские переживания от государства, в котором они происходили. Лишь недавно я перестал думать о них каждый день.

■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■ Долгое время их реакция колебалась между удивлением и забавой, растерянностью и безразличием. Старшие брат и сестра поначалу не находили в этом ничего необычного. А родители, вероятно, думали, что это просто стадия, из которой я вырасту, что из практических соображений они займутся этим позже, когда решат более насущные бытовые проблемы.

В книге «Далеко от яблони» американский психиатр и писатель Эндрю Соломон исследует, что происходит с семьями, когда в них рождаются дети, радикально отличающиеся от родителей и словно не вписывающиеся в мир, в котором живут. Это книга о кризисе в отношениях между родителями и детьми, который возникает, когда яблоко падает далеко от пресловутой яблони. Теоретически это означает не что иное, как крах репродуктивных фантазий, крах фундаментального убеждения, что родители продолжаются в детях, отражаясь в их лицах и поведении. В семьях перенос идентичности обычно идет по известным путям: дети разделяют этнос и язык родителей, какие-то аспекты их внешности и поведения, а также мировоззрения. Соломон называет это «вертикальной идентичностью» – эти характеристики передаются из поколения в поколение. ■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■ Соломон называет такую идентичность «горизонтальной», она идет перпендикулярно семейному древу, ориентируясь на другие возможности жизни.

■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■

По мнению Соломона, фундаментальная инаковость ребенка требует знаний и компетенций, которыми большинство родителей не обладает, требует поведенческих моделей, которые первое время превосходят их силы. В большинстве семей чуждая идентичность воспринимается как ошибка, что провоцирует кризис идентичности не только у ребенка, но и у родителей. Этому сопутствует уязвимость детей, которая также тяжело переносится родителями и делает уязвимыми их самих. Все это ведет к всепроникающему стыду, который запускает динамику обреченных попыток приспособиться, динамику обмана и самообмана – динамику, которую удается прервать, если вообще удается, лишь много лет спустя.

Ребенком я долгое время лишь смутно осознавал, что то, чего я хотел и что составляло мою сущность, было экзотикой и не одобрялось большинством окружающих. Но я также помню, что долгое время не считал это чем-то дурным. И лишь позже, в детском саду, ситуация кардинально изменилась. Скверной была не столько прямота и жестокость детей, автоматически вгрызавшихся в любую инаковость, стоило ей проявиться в других детях. На многое я поначалу не обращал внимания или давал отпор. Хуже всего были воспитательницы: они узрели свое предназначение в том, чтобы сделать меня «нормальным».

Власть, которой обладали такие люди в ГДР, трудно сравнивать с сегодняшней, когда воспитателям детских садов регулярно приходится отчитываться на долгих родительских собраниях. В ГДР дети были странной формой публичной собственности, объектами воспитательных и перевоспитательных кампаний,