Чувство дома. Как мы ищем свое место - Даниэль Шрайбер

не начинал ощущаться как родной. Я любил ■■■■■■■■■■■■■■■, нашу будничную жизнь и совместные выходные на пляже на Файр-Айленде летом и в хижине в Катскильских горах зимой. И я любил часами бесцельно бродить по городу, по приветливым кирпичным улицам Бруклина, по извилистым дорожкам Виллиджа, по каменным джунглям Мидтауна. Днем, если не нужно было работать. Ночью, если не мог уснуть.

В Нью-Йорке я также начал ходить на сеансы психоанализа, которые позже продолжил в Берлине. В обоих городах психоаналитики сопровождали меня целых десять лет жизни – вряд ли я выдержал бы без них. Я рассказывал им не дававшие покоя истории до тех пор, пока они не занимали во мне место, с которым можно было жить. Разговоры, которые я вел с ними несколько раз в неделю, вели меня сквозь годы стыда, который я питал в отношении детства. Без психоанализа я бы не жил сегодня так, как живу.

Но если завести речь о том, что сильнее всего запечатлелось во мне за годы в Нью-Йорке, то это будет осознание того, что история травм и травматизаций, которую мы часто рассказываем себе и встречаем в романах, фильмах и сериалах, неверна. Повсеместно бытует мнение, что психологическое исцеление заключается в том, чтобы найти в жизни некие наполовину вытесненные драматические события и обсудить связанные с ними болезненные воспоминания, мысли и чувства, после чего психологические трудности исчезнут. Против такой точки зрения можно многое возразить. Она придает подобным событиям чрезмерное значение и упускает из виду, что наша жизнь всегда пронизана травмирующими эпизодами, будь то расставание или смерть, тяжелая болезнь или иное несчастье. Даже если думаешь, что нашел объяснение эмоциональной боли, будешь еще долго ее ощущать. Травмы – часть нашей биографии. Их не изменить задним числом, они не перестанут отбрасывать тень на нашу жизнь. Да, их воздействие, форма и интенсивность меняются, и учишься с ними жить. Но это не отменяет того, что они будут сопровождать нас всегда – особенно в жизненных ситуациях, которые доводят нас до предела. Правда в том, что большинство наших психологических проблем не решить умными мыслями.

В одном из поэтических афоризмов, где-то между мудрым озарением и прописной истиной американская поэтесса Майя Энджелоу однажды сказала: «Мучительная тоска по дому живет в каждом из нас. Это тоска по месту, где нас не подвергают сомнению». Эти строчки врезались в мою память. Несмотря на все трудности, годы, проведенные в Нью-Йорке, были таким домом. Более того, впервые с самого раннего детства я действительно чувствовал себя дома. Тогда я часто задавался вопросом, почему мне там гораздо комфортнее, чем в Германии, и столь же часто мне хотелось, чтобы это было не так.

Конечно, чувство дома было во многом связано с жизнью с ■■■■■■■■■. Мы пробыли вместе шесть лет. Для нас обоих это была первая настоящая большая любовь, хоть отношения и не были лишены сложностей и мы часто подолгу и, казалось, непоправимо ссорились. Долгое время наши отношения были похожи на дом. Они были словно обещанием вполне конкретного будущего взамен тяготам прошлого: однажды усыновить ребенка, купить дом и вместе состариться. Впервые я мог представить все это вместе с кем-то.

Другой вид дома, который я обрел в Нью-Йорке, также был тесно связан с нашими отношениями. Это был дом языка, та растущая с годами, успокаивающая уверенность, которую я ощущал, когда слышал, говорил или читал по-английски. Я и сегодня ее чувствую, хотя на английском проходит лишь часть моей жизни. В те времена случались дни, а иногда и недели, когда я не слышал ни слова по-немецки. В некотором смысле это было умышленным процессом, намеренным отрешением от того, что я пережил на родном языке. Но этим процессом управляло и неосознанное стремление, не оставлявшее мне выбора. Сегодня я абсолютно уверен, что никогда бы не занялся психоанализом на немецком языке. Я был бы другим и, весьма вероятно, более несчастным человеком, если бы сперва не раскрылся на изначально чужом для меня языке.

Стихотворение Фридриха Гёльдерлина «Мнемозина» начинается с трех строк, которые часто цитируют – из-за их загадочной красоты и потому, что они описывают фундаментальный опыт, который иначе трудно выразить словами: «Мы знак, нам толкованья нет, / В нас боли нет и мы почти / Язык забыли на своей чужбине». «Почти забыть» родной язык в чужой стране, отодвинуть язык детства на задворки памяти – это может оказаться невероятно целебно. Есть огромное облегчение, настоящее утоление боли в том, чтобы тебе «не было толкованья», чтобы ты был чистым листом бумаги, который можно заполнить словами наново. Мне было комфортно между обеими культурами, я не принадлежал ни к одной, ни к другой. Лишь изредка я на короткий миг с удивлением осознавал, что все делаю по-английски, что все вокруг происходит на языке, отличном от языка моего детства.

С философской точки зрения язык – это всегда своего рода дом, и вместе с тем он никогда не может быть совершенным. Каждый язык сперва следует понять самому и позабыть присущий ему эффект отчуждения, огромную брешь, зияющую между ним и внешним миром. Это справедливо и для родного языка: когда-то он тоже был нам чужим, и приходилось его сначала выучить. Французский психоаналитик Жак Лакан развивал мысль, что невозможно воспринимать мир и реальность вне зависимости от языка. Все, что мы видим, слышим, обоняем или чувствуем, существует для нас лишь потому, что мы можем обработать это средствами языка, каким бы убогим ни был результат. Язык – это наш доступ к миру, который никогда не доступен нам полностью, но без языка он был бы вообще не доступен. Каждый язык описывает мир немного по-своему, в каждом, порой незаметно, отражается разное понимание времени и реальности. Выучить новый язык, сделать его своим настолько, чтобы он работал бессознательно, чтобы говорить на нем не задумываясь, мыслить на нем, видеть на нем сны, – это значит также обрести новый подход к миру и, что не менее важно, иначе посмотреть на самого себя.

Конечно, язык, который не учил с раннего детства, никогда не станет родным домом. Всегда будут моменты непонимания, неуверенность: а вдруг то, что я говорю, в действительности значит не то, что, как мне кажется, оно означает. Бывало, утром, едва проснувшись, я ловил себя на том, что, сам того не желая, только что говорил ■■■■■■■■■■■■■■■ по-немецки. Иногда, если долгое время не выдавалось такой возможности, поговорить с кем-то по-немецки ощущалось облегчением. Но все это ни разу не заставило меня усомниться