Чувство дома. Как мы ищем свое место - Даниэль Шрайбер

Несмотря на свойство объединять, пространство языка не лишено опасности. Сколько бы я ни жил, с какими бы людьми ни общался, сколько бы книг ни читал, сколько бы фильмов и сериалов ни смотрел – немецкий, мой язык детства и юности, всегда будет для меня языком жестокости и презрения. Долгое время я думал, что однажды это исчезнет, в ходе психоанализа или с возрастом, но я в это больше не верю. Волей-неволей в каждом немецком слове, в каждом немецком предложении незаметно пульсирует и моя история – она то менее, то более явным отпечатком жестокости, о котором я часто забываю, вновь и вновь с неожиданной силой бьет по моему восприятию. Жизнь в Нью-Йорке в значительной степени устранила этот уровень восприятия из моей жизни. Слова на иностранном языке никогда не ранят нас так сильно, как это умеют слова на родном языке. На сеансах с нью-йоркским психоаналитиком я мог говорить о себе и о пережитом, не повторяя свои травмы в разрезе языка, не позволяя словам парализовать меня. Я мог наслаждаться будничной жизнью, какой ей и подобает быть: лишенной проблем, ничем не обремененной. Я до сих пор говорю по-английски чуть громче; иногда я замечаю, что как-то иначе ведет себя тело и немного понижается голос. Смещение совсем небольшое, но необъяснимым образом я начинаю чувствовать себя увереннее.

Помимо отношений и нового языка, уверенность, которую я чувствовал в Нью-Йорке, была фундаментальным образом связана и с самим городом: его пространствами, архитектурой, людьми.

По мнению культуролога Алейды Ассман, города характеризуются тем, что люди в них строили, жили, вели дела и страдали. У каждого города своя история, наложившая на него отпечаток: в архитектурных решениях, в неповторимой атмосфере и уникальных коллективных привычках жителей, в градостроительных реликвиях, шрамах и ранах, которых мы не замечаем, проходя мимо. Для Ассман города – это архивы воспоминаний, хранилища сгустков истории, постоянно переписываемая, перекраиваемая и оседающая коллективная память. Мы сами становимся частью истории городов, а города – частью нашей личной истории. В какой-то момент начинаешь ощущать их как часть себя, настолько, что кажется, будто становишься кем-то другим. Накопленная, живая жизнь города способна менять людей.

Годы, которые я провел в Нью-Йорке, оказались последними перед тем, как город по большей части превратился в островок сверхбогатых, в игровую площадку для советников по вкладам, инвестиционных банкиров и иностранных миллионеров. Это были последние годы, когда еще можно было дышать историей города, а следы его былой культуры казались осязаемыми: художники Ист-Виллиджа, интеллектуалы Верхнего Вест-Сайда, ■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■, ВИЧ-положительные ■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■ заставившие весь мир по-другому взглянуть на СПИД и наконец что-то сделать с этой болезнью. Нью-Йорк был для меня городом ■■■■■■■■■■■■■■■ художников Пола Тека, Питера Худжара и Давида Войнаровича: я прочитал о них все до одной книги и каталоги, разговаривал с их бывшими друзьями, я увлекся их жизнью и творчеством так, словно они были частью моей семьи или близкими друзьями, ушедшими слишком рано.

Конечно, эта традиционная нью-йоркская художественная и интеллектуальная культура была миром, который грозил вот-вот исчезнуть или уже частично исчез. Многие, прожившие здесь десятки лет и сформировавшие эту культуру, все больше оттеснялись к окраинам или вовсе вытеснялись ростом арендной платы и расходов на жизнь. Но вопреки всему культура вписалась в город и его жителей, к ней еще можно было прикоснуться. Мое восприятие фокусировалось на прекрасных сторонах: на саморазумеющейся интернациональности, на лишенном предрассудков разнообразии жизненных стилей и на повседневной культуре вежливости, без которой сосуществование стольких миллионов людей вряд ли было бы возможным.

Нью-Йорк стал первым местом в моей жизни, ■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■ где я не чувствовал, что меня постоянно осуждают, открыто или тайком. Нью-Йорк стал первым местом, где я познал действительную свободу передвижения.

И все же, вспоминая годы, проведенные в Нью-Йорке, я не могу не думать о подспудных руслах, по которым мучительно неслась моя тогдашняя жизнь. Даже в Нью-Йорке я так и не избавился от потребности исчезнуть, стереться. Она проявлялась в самых разных формах: выпивка, наркотики, спираль саморазрушения, по которой я опускался долгие годы. Облегчение и неожиданное чувство защищенности давало уединение. Нью-Йорк позволил мне погрузиться в него.

Одиноким можно быть где угодно, но, как пишет британская авторка Оливия Лэнг в «Одиноком городе», в окружении миллионов людей одиночество приобретает особый привкус. Можно возразить, что это противоречит шумной природе городской жизни, но при ближайшем рассмотрении одиночество оказывается неотъемлемой частью жизни в большом городе. Лэнг считает, что физической близости недостаточно, чтобы избавиться от чувства внутренней изоляции. Для меня одиночество и анонимность, которые я ощущал в Нью-Йорке, никогда не были чем-то плохим – напротив, по большей части я воспринимал их как своего рода дар, как нечто, позволявшее мне дышать. Одиночество зачастую вызывает в других тревогу, словно это болезнь, которой можно заразиться. Когда встречаешь одинокого человека, часто замечаешь за собой странное отсутствие эмпатии. Отшатываешься от его потребности в близости, симпатии и внимании, от ауры несостоятельности, от стигмы одиночества. Знаю, люди, как правило, делают все возможное, чтобы избежать одиночества, оно может быть очень болезненным и чреватым целым каскадом драматических последствий. Я все это знаю – и тем не менее в одиночестве я вижу не только негативные стороны.

В таких городах, как Нью-Йорк, возможен и положительный тип одиночества. Это часть базового пространственного опыта: находиться рядом с другими людьми, но в то же время быть от них далеко. Видишь тысячи других людей, а они видят тебя. С некоторыми можно установить контакт, а можно и не устанавливать. В Нью-Йорке я очень любил и воспринимал как роскошь межличностное пространство свободы, которого в Берлине, где я до того учился, у меня не было и нет до сих пор, пространство, которого, как мне кажется, просто не бывает здесь в таком виде.

Города вроде Нью-Йорка позволяют изолироваться, избежать межличностной боли. В них можно жить своей жизнью, не испытывая давления коллективности. Они позволяют свести к минимуму типичный риск пораниться при повседневном общении с людьми и предаться иллюзии, что хотя бы на какое-то время можно сбежать из внутренней тюрьмы, вырваться из собственной биографии и пересоздать себя. Такие города – идеальные убежища, чужие и родные одновременно, укрытия, где есть выбор: показать себя или уйти в подполье; места, где можно спрятаться от других людей – и от самого