Чувство дома. Как мы ищем свое место - Даниэль Шрайбер

один, кого она мучила, пока не отправляла в «приют для трудновоспитуемых», ужасающее заведение, больше похожее на детскую тюрьму. Она придумала целый ряд изощренных наказаний на случай, если я совершал ошибку или проявлял в ее глазах неуважение, наказаний, призванных разрушить психику ребенка: заставить весь день смирно сидеть перед классом, пока другие дети играют; конфисковать игрушки, фрукты или альбомы для рисования, чтобы раздать их остальным; внезапно на короткий срок исключить из всех внеклассных мероприятий, суливших отвлечение и облегчение, от хоровых занятий или шахматных турниров; иногда наказать телесно.

В первый же день учительница, приехавшая из соседней деревни и хорошо осведомленная о будущих учениках начальной школы и их родителях, поставила в углу класса отдельную скамейку и приказала мне сидеть там. Остальным она запретила со мной разговаривать, потому что я не был «нормальным», и более или менее открытым текстом науськала меня третировать. Совсем скоро дети – за редким исключением – стали ненавидеть меня, как никто и никогда в моей жизни. В конце концов я начал давать сдачи и в неожиданном гневе размахивать кулаками, если на меня нападали, но это лишь усугубило ситуацию: давать отпор было не предусмотрено штатным режимом, ученики и учительница полагали своим правом издеваться надо мной. Родителям я об этом не рассказывал, я думал, что во всем виноват сам, и втайне боялся, что они поймут причину таких мер.

После всего вышесказанного прозвучит странно, но мне очень повезло. Довольно быстро я понял, что большинство детей в классе не были особо умными и что учительница делала что-то, о чем знала: так делать нельзя. Когда класс посещали делегации социалистов, а случалось это, кажется, раз в месяц, она возвращала мою скамейку в общий ряд и говорила присоединиться к занятию. Учителя рисования, музыки и физкультуры относились ко мне иначе, будто бы даже с пониманием. Я получал хорошие оценки, только по предмету «Поведение» каждое полугодие в табеле стояла двойка.

Мне повезло, у меня были старшие брат с сестрой: иногда они разрешали мне – в преступно раннем, по сегодняшним меркам, возрасте, – покурить в их компании и давали почувствовать определенную степень безопасности, по крайней мере вне школы. Мне повезло, каждый четверг перед супермаркетом Konsum останавливался автобус передвижной библиотеки с милой библиотекаршей, и я брал детские книги о знаменитых балеринах, таких как Анна Павлова и Галина Уланова, и советскую научную фантастику. Мне повезло, у меня было много свободного времени, и я мог часами беззаботно бродить по окрестным лесам. Мне повезло с родителями, которые, несмотря на то что я был таким трудным ребенком, доставлявшим столько проблем, очень меня любили, которые тайком разрешали нам смотреть фильмы и сериалы на ZDF и которые, получив письмо, сообщавшее, что учительница действительно устроила меня в детский дом, в ярости прошлись по всем доступным инстанциям гэдээровского государства, чтобы помешать тому, чему, кажется, было невозможно помешать.

И наконец мне повезло однажды утром проснуться и понять, что с социализмом покончено. После падения стены ту учительницу немедленно уволили, она сбежала и уехала из нашего региона. Другие учителя в школе извинялись перед родителями за то, что ничего не сказали и не вмешались. Они боялись коллеги. Все знали, что она важная функционерка госбезопасности, которая при желании могла существенно подпортить жизнь. Родители, собиравшиеся и дальше жить с этими людьми в одной деревне, приняли извинения. Хотя мы с сестрой часто пытались убедить их в этом, они до сих пор не подали заявку на доступ к своим досье в Штази.

Спустя чуть более десяти лет я поступил в Нью-Йоркский университет, по счастливой случайности получив щедрую стипендию. Я слишком много пил, у меня развилось тяжелое расстройство пищевого поведения и легкое пристрастие к кокаину. Я ■■■■■■■■■■■■■■■■ столько, сколько хотел. Порой меня останавливали на улице, интересуясь, не работаю ли я моделью. Иными словами, я думал, что достиг предела мечтаний, что сбылись желания, о которых я даже не подозревал. Как я понял несколько лет спустя, эта эйфория была тесно связана с зарождающейся зависимостью, которая однажды явит свою темную сторону. Тем не менее, это было время, о котором я до сих пор с нежностью вспоминаю и совсем не жалею.

Когда нужно было записаться на курсы нового семестра, я наткнулся на семинар французского философа Жака Деррида, который он проводил вместе с американской коллегой. Я обожал Деррида, я углублялся в его труды, еще когда изучал литературу в Берлине. Мне импонировала его готовность деконструировать все общепринятые истины, подвергать сомнению все великие нарративы, прощупывая их пустоты и слабости, разбирать до основания все конструкты мышления. Темой семинара было «Прощение». На него записалось уже слишком много студентов, но я всех на уши поднял, чтобы все-таки принять в нем участие: я говорил с сотрудниками регистрационной службы, с уполномоченными по делам иностранных студентов, с руководством института – и в итоге добился успеха. Сам же семинар разочаровал. Великий философ походил на персонажа из сериала «Золотые девочки», и его было трудно понять из-за сильного французского акцента; его коллега, приверженная ученица, тоже не вносила особой ясности. Тем не менее я вынес из семинара нечто важное. Я впервые задумался о прощении, о том, что пережил в детстве, и о том, могу ли простить то, что со мной случилось. Деррида говорил о христианских корнях понятия прощения, его трансформациях в философском гуманизме и в современной философии. В одном существенном аспекте он не соглашался с такими философами, как Ханна Арендт и Владимир Янкелевич, также размышлявшими над этим понятием. Прощение не означало для него нечто, что дается лишь в том случае, если тот, кого надо простить, просит об этом и клянется исправиться. По мнению Деррида, простить можно и без такой просьбы, даже если прощаемое непростительно, если, чтобы простить, нужно преодолеть невозможность прощения. И все же: некоторые преступления столь велики, что простить невозможно, даже если отпустить и жить дальше, даже если договориться и примириться.

На семинаре я понял, что опыт своего детства в той деревне в Мекленбурге я, вероятно, никогда не смогу простить, сколько бы я над собой ни работал, как бы далеко ни уезжал от того региона, от тех лет. Опыт, который за годы в Нью-Йорке я научился принимать, со мной навсегда.

Нейробиолог Джозеф Леду говорит, что эмоциональная память неизгладима, она будет вписана в извилины мозга до конца наших дней. Если растешь ребенком, каким был я – ребенком, которого я долгие годы не признавал как свое «я»,