Чувство дома. Как мы ищем свое место - Даниэль Шрайбер

но стойкостью и силой которого горжусь, – разучиваешься доверять, чувствовать, жить в собственном внутреннем мире опыта и говорить о себе. Когда тебе внушают, что с кем-то вроде тебя что-то не так, что ты в корне неправильный и неприемлемый, в конечном итоге учишься стыдиться того, кто ты есть, учишься прятаться. Это также научит многого добиваться, трудиться ради успеха, дающего некоторое облегчение, научит при любых обстоятельствах выстраивать неприступные фасады и сохранять внешнее впечатление. Но прежде научит ненавидеть то, что составляет твою суть.

■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■ Дидье Эрибон объясняет, что ■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■ Он приводит к «бытию-в-мире», которое зиждется на ощущении, что ты представляешь меньшую ценность, чем соответствующие нормам люди, на чувстве, что ты ущербный член сообщества.

То, что Эрибон описывает как «бытие-в-мире» людей, переживающих подобное, можно также понимать как фундаментальный опыт бесприютности. Как правило, дом – это место, где не нужно ни прятаться, ни стыдиться себя. Однако этим детям ясно дают понять, что в том месте, где они живут, им не рады и они не дома. Им так долго внушают, что такие, как они, не могут иметь право голоса в этом обществе, что лучше бы им умереть, пока они вообще не перестают что-либо говорить, пока не замолкают сами.

■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■, отмахиваются, мол, у них и так уже достаточно прав, мол, как люди и граждане второго сорта пусть лучше скажут спасибо за то, что имеют, – в каждой такой ситуации эмоциональная травма оголяется. Каждый раз, когда происходит нечто подобное, во мне начинает клокотать неописуемая ярость, которая сопровождала меня всю жизнь.

Ребенком пережив такую изолированность, там, где ты вырос, не почувствуешь себя в безопасности, не возникнет чувство дома. Если повезет, позже удастся найти сообщества, которые будут тебя принимать, но никогда полностью не избавишься от пережитой травмы. Бездомность людей, подвергающихся стигматизации и маргинализации, зарывается в самые глубинные слои личности. Мне было уже далеко за тридцать, когда я – с некоторыми оговорками – принял участие в «шаманском» ритуале, разработанном голландским психологом Дааном ван Кампенхаутом. ■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■ Кампенхаут сделал небольшое вступление о том, что значит для детей и подростков не вписываться в семьи и сообщества, в которых они растут. То есть об ощущении, что они в каком-то отношении в этом мире одни и не имеют «предков» или, говоря словами Эндрю Соломона, подходящей «вертикальной идентичности». ■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■ Это был один из самых трогательных опытов в моей жизни. Мы поняли, что не одиноки, – более того, никогда не были одиноки. Почти все мы плакали.

Дом без дома

Порой, когда особенно тепло и влажность такая, что того и гляди разразится гроза, но ее все нет; когда летний дождь большими каплями с тропической силой рикошетит по улице; когда я слышу, как сперва сигналит одна машина, затем другая, пока на несколько секунд не вступит целый оркестр автомобилей, – тело начинает думать, что я в Нью-Йорке. Меня словно пронзает эмоциональная вспышка, нечто, не зависящее от воли, цепкий сенсорный рефлекс, который сначала заставлял меня грустить, потом ностальгировать, а теперь, когда эти моменты воспоминаний возникают реже, – улыбаться. Той печальной лондонской весной я испытывал подобные вспышки воспоминаний необычайно часто, каждодневно, бывало и по несколько раз за день, от каких-то банальнейших событий, и это состояние никуда не делось, когда я вернулся в Берлин. Годы, проведенные по другую сторону Атлантики, постоянно всплывали в памяти.

Мне и раньше казалось, что Нью-Йорк и Лондон во многом похожи, и это сходство, безусловно, было одной из причин, почему меня так часто тянуло в Лондон. Оба города казались мне урбанистическими сородичами, разве что с индивидуальными силуэтами горизонта, своеобразными историями и собственными акцентами, но с одинаково быстрым пульсом. Той весной и в последующие месяцы я в рамках одного проекта перечитывал старые тексты, написанные в Нью-Йорке, тогда же случайным образом возобновилось общение с двумя приятелями из того времени, и я подолгу разговаривал по Facetime с ■■■■■■■■■■■■■■■■■■ человеком, который больше всего ассоциируется у меня с Нью-Йорком. Воспоминания о проведенных там годах по-своему повлияли на то, как я переживал трудный период в Лондоне и после него. Они были неотделимы от охватившей меня затяжной депрессии, неотделимы от фундаментального смятения, которое я тогда испытывал. Неотделимы от тоски по дому.

Я переехал в Нью-Йорк за две недели до терактов 11 сентября и окончательно простился с городом только осенью, когда случился финансовый кризис, сильно ударивший по некоторым из моих состоятельных клиентов, для которых я работал в качестве private chef[1] и устраивал большие званые обеды – в результате мое и без того шаткое экономическое положение пошатнулось еще больше. До переезда, Нью-Йорк никогда не привлекал меня так, как многих, я оказался там по чистой случайности. Я подавал документы на стипендию в два калифорнийских университета, но фонд направил меня в Нью-Йорк. Как оказалось, случайности прекрасней и быть не могло.

Я любил нью-йоркскую жизнь, хотя в каком-то плане дела мои тогда шли хуже, чем сейчас. Любил браунстоун, в котором жил с ■■■■■■■■■■■■■■■■■ я познакомился через несколько месяцев после приезда. Любил Бруклин и наш квартал Парк-Слоуп, Проспект-парк, до которого от нашего дома было рукой подать, старую закусочную за углом, где за 50 центов продавали лучшие пончики, которые я когда-либо ел, бейгл-шоп через несколько улиц, в котором накаченные итало-американцы с чудаковатой гордостью мачо обслуживали воскресные толпы, деревья гинкго на нашей улице и большую белую гортензию перед домом. Я любил музеи и галереи, любил читать New Yorker и New York Review of Books, уже днем занимать места на понедельничных киносеансах в Брайант-парке или спозаранку занимать очередь за билетами на летние постановки Шекспира в Центральном парке. Я любил впервые в жизни ощущать свободу делать то, что хочется, пусть, к моему удивлению, это заставило меня бросить диссертацию и отказаться от академической жизни. Я любил несколько раз в неделю ездить в Верхний Ист-Сайд, чтобы готовить для клиентов блюда, которые до сих пор могу сделать с закрытыми глазами: запеченные с бер бланом устрицы, вишисуаз, седло ягненка с корочкой из персияда, тарты из персиков, яблок или инжира с лимоном. В свободное от кулинарии время я любил подрабатывать репетитором немецкого, знакомясь с людьми, с некоторыми из которых дружу до сих пор. Любил работать в архивах и библиотеках над книгой о Сьюзен Сонтаг и беседовать с людьми, знавшими ее лично. Любил говорить по-английски и так глубоко закапываться в язык, пока он не становился второй кожей и