Чувство дома. Как мы ищем свое место - Даниэль Шрайбер

на порой неблагоприятные обстоятельства, их окружала эта надежность. Для них чувство безопасности не имело ничего общего с вымыслом – оно просто было, и с ним они шли по жизни. Но и им приходилось работать над своим домом, их чувство надежности было результатом многолетнего строительства. Он придавал их жизни стабильность, ставил ее на якорь, привязывал к месту, к людям, к определенному ландшафту через личный опыт и воспоминания. Если мы хотим добиться чувства онтологической безопасности, то, может, придется заняться подобным строительством, основательно поработать над поиском своего места в мире? И сколько потребуется работать над собой, чтобы обрести дом?

Люди постоянно переезжают. Стало нормой менять место жительства, ради отношений переселяться из одной части страны в другую, перебираться из провинции в мегаполис и обратно. Этой тенденции способствуют компании, требующие от сотрудников максимум мобильности, онлайн-приложения, облегчающие аренду и обмен квартир, растущее число доступного меблированного жилья. Мы всё больше склонны умалять значимость таких перемен места жительства. Они стали настолько привычными, что мы научились не замечать, что в каком-то смысле отвыкаем от жилья. Они стали настолько будничной частью наших представлений о жизни, что мы забываем, насколько сложны эти переезды для многих из нас, что большинству людей требуются месяцы, а то и годы, чтобы по-настоящему освоиться и устроиться на новом месте, войти в будничный ритм. Другими словами, добиться того самого построения, о котором я говорил выше: привязывающего к месту, где они живут, и дающего чувство принадлежности и надежности.

Осенью 2008 года я покинул Нью-Йорк и вернулся в Берлин. За время моего отсутствия успел измениться не только я, но и город. Когда я учился в Берлине на рубеже тысячелетий, Потсдамская площадь была большой стройплощадкой. Встретить гостей столицы было тогда еще большой редкостью. Если хотелось купить приличную пасту, сегодня доступную в любом супермаркете, приходилось идти или в магазин деликатесов, или в Ка-Де-Ве[2]. В Восточном Берлине пахло бурым углем, в Западном – пивом и собачьими фекалиями. Недавно мы с подругой из студенческих времен разговорились о том времени. Как и многие берлинцы, живо помнящие эйфорию девяностых, она пришла в восторг. Однако в какой-то момент сказала, что, оглядываясь назад, ей трудно представить, как бы она воспринимала город, не будь она тогда постоянно подшофе. Я не мог не согласиться. До отъезда в Нью-Йорк у меня возникло ощущение, что не остается ничего другого, кроме гулянок всегда и всюду. Казалось абсолютно разумным решением проводить время в баре или клубе Пренцлауэр-Берга, который тогда еще считался крутым. До самого рассвета.

Когда я вернулся в 2008 году, Берлин стал городом, притягивающим людей со всего света, столицей международного креативного класса. Городом, о котором писали книги и каждую неделю выходили очерки и репортажи в журналах всего мира, городом, где развивалась одна из самых интересных арт-сцен в Европе, где зарождалась небольшая стенд-ап-культура и постоянно открывались новые хорошие рестораны. Берлин превратился в метрополию для гедонистических тусовщиков со всего земного шара, которые могли отрываться здесь по ночам и выходным, не ограничивая себя ни в наркотиках, ни в сексе. Город вернул себе черты космополитичного мегаполиса, каким он был в период между мировыми войнами. Пускай еще были заметны следы исторических потрясений, ареной которых ему довелось стать в XX веке, – спустя шесть десятилетий после краха национал-социализма и почти два десятилетия после падения Берлинской стены он переживал новый расцвет. Казалось, Берлин все дальше уходит от провинциальности. Становилось все труднее отделить его от мифов, которыми он успел порасти. Все больше людей хотели, чтобы он стал их домом.

Когда в конце лета я вернулся из отпуска, проведенного в Провинстауне и Нью-Йорке, я часто размышлял о времени после моего возвращения в 2008 году. Между тем я уже жил в Берлине столько же времени, сколько я провел в Бруклине, и теперь я будто слышал эхо того возвращения. На тот момент я успел не раз побывать в США, но мне казалось, что я вновь проделал тот же путь и оказался в той же точке, где находился несколько лет назад. Было ощущение, что моя внутренняя неуверенность лишь усилилась, а депрессия предыдущих месяцев усугубилась.

Как водится, берлинское лето закончилось резко и неожиданно. Листва начала менять цвет, в воздухе повеяло прохладой, говорившей, что тепло не вернется. Люди постепенно уходили с улиц, и уже подкрадывалась тень конца года, хотя только началась осень. В последующие месяцы мое настроение не улучшилось, наоборот. Я словно достиг личной нулевой точки, связанной с Берлином, с местом, откуда я с самой весны пытался сбежать и где, как мне казалось, я в принципе никогда не хотел быть.

Это настроение сохранялось долго. Я все реже и реже покидал квартиру. Меня необъяснимым образом будто парализовало, и я очень мало работал – настолько мало, что на оплату счетов мне хватало лишь благодаря сбережениям. Я перестал выходить в свет и мало с кем виделся. Боязнь общества, которая, так хорошо мне знакомая, то и дело всплывала в моей жизни, вновь возобладала надо мной. Фактически, кроме самых близких друзей, мне было невыносимо никого видеть, любой другой контакт отнимал у меня все силы и требовал длительной внутренней подготовки, на которую тех же сил с каждым разом оставалось все меньше. Я смотрел много старых американских фильмов, как часто делал в более тяжелые периоды – что-то успокаивало меня в движениях и чарующих трансатлантических акцентах Бетт Дэвис, Кэтрин Хепбёрн или Лорен Бэколл. Смотрел британские сериалы или наблюдал за тем, как любезные англичане соревнуются друг с другом в кулинарном шоу Great British Bake-Off. Ходил на собрания группы взаимопомощи и искал нового психотерапевта. Той осенью я понял, что так и не прояснил своих чувств к городу, в котором жил. В каком-то смысле все эти годы я давал себе одно и то же обещание: я здесь лишь на время, сориентироваться; настоящая жизнь начнется позже и где-нибудь не здесь; все действительно важное будет потом, в другое время, в другом месте. Только так, в условиях временности и в отсутствии обязательств, я вообще мог здесь жить. Берлин не ассоциировался у меня с представлениями о будущем.

Чувствовать себя дома всегда в некотором роде значит чувствовать себя самим собой. Как пишет немецко-американский культуролог Петер Бликле, каждое здоровое «я» – это результат баланса между изолированным существованием и социальным успехом в группе, между частным и публичным, между бытием-с-самим-собой и бытием-в-обществе. В этом смысле «быть дома» – это не выражение или символ идентичности, это