Чувство дома. Как мы ищем свое место - Даниэль Шрайбер

По словам упоминавшегося выше философа Вилема Флюссера, любое чувство дома – это тайна; банальная, конечно, но тайна. Оно привязывает людей к окружающим их предметам, придает вещам ауру чего-то священного. Подобная идеализация происходит главным образом в процессе привыкания, причем такого, которое не обязательно следует осознанным правилам. В этом контексте Флюссер говорит о «таинственных оковах». Думаю, в глубине души я жаждал таких таинственных оков, но какая-то часть меня считала, что я не имею на них права, что я их не заслужил и никогда не обрету. Флюссер, должно быть, сам это испытывал. Вот только он, извечный эмигрант, пришел к выводу, что эти оковы ему не нужны и, более того, что они, вероятно, не значат ничего хорошего. Для него, познавшего эмиграцию как свободу, с которой он больше не хотел расставаться, привычка была не только «ватным одеялом, закрывающим все и вся», но и «грязевой ванной, в которой приятно барахтаться». Каким бы прекрасным оно ни было, чувство дома оставалось для него чем-то, что мешает слышать и видеть, что притупляет ощущения и отбрасывает к постоянно сужающемуся горизонту. Но какая возможна альтернатива?

Для Флюссера – и в философии он такой не один, – альтернативой была философия жилья. По его мнению, многие путают понятие «родного дома» с понятием «жилья». Им кажется, что родина – это нечто неизменное, постоянное, а жилище легко сменить, оно временное и замещаемое. В действительности все наоборот: жить все равно где-то будешь, в то время как государства возникают и рушатся, правительства и системы сменяются, границы устанавливаются и отменяются, язык и культура постоянно трансформируются. По определению, «родина» – это нечто, что рано или поздно исчезнет. Однако жилище, как правило, есть и всегда можно найти, сколь трудными ни оказались бы поиски. Это настоящий якорь в жизни, который при необходимости можно бросить в другом месте, но который не потеряешь.

Читая книгу Флюссера о его опыте эмиграции, я все больше проникался симпатией к его концепции жилья, пусть поначалу она и казалась мне радикальной. К тому времени я уже несколько лет жил в своей квартире в Нойкёльне, но никогда не придавал ей того значения, о котором говорит Флюссер. После переезда я обставил квартиру самым необходимым, наспех сделал простой ремонт, все остальное отложил на потом. В итоге квартира сохранила налет чего-то преходящего. Гортензия на террасе и ховея в гостиной, не впечатлившись результатом, разрослись до внушительных размеров, превосходивших мой рост. Контрастом к ним ввысь тянулись стопки книг возле стеллажа, в который уже не помещались, и громоздилась на кухне всевозможная утварь с бесконечными кастрюлями и формами для тарталеток, бриошей и мадленок. Когда ко мне приходили гости, они оставляли верхнюю одежду на кровати в спальне – шкаф в коридоре был слишком мал.

При ближайшем рассмотрении состояние моей квартиры, даже если я давно перестал этого замечать, все равно отражало ощущение, что она, а вместе с ней и вся эта жизнь в Берлине, – лишь на время. В ней будто материализовалось чувство, что я не хочу жить в Берлине, да и вообще в Германии. Но даже если мне было нехорошо, моя жизнь – после более десяти лет психоанализа и после решения бросить пить несколько лет назад – уже не была в том состоянии, в котором пребывала квартира. Несмотря на мрачную тучу, нависавшую над душой, мое состояние существенно стабилизировалось с тех пор, как я вернулся из Нью-Йорка и въехал сюда. Так почему же тот период словно законсервировался в моем жилище?

Все началось с незначительного решения. Я хотел установить в спальне жалюзи, чтобы лучше спать. Часто меня спозаранку будило солнце – окна выходили на восток. Долгое время меня это не беспокоило. А теперь мешало. Уже держа в руках сизого цвета жалюзи, я понял, что мне нужна дрель. Одна должна была лежать в кладовке, я не пользовался ей с самого переезда. Но сколько я ни искал, дрели не нашлось. Зато я обнаружил множество других вещей, которые больше никогда в жизни не пригодятся: старый матрас для гостей; аккуратно сложенные стопки номеров New Yorker; свернутый садовый шланг – одно лето я поливал из него растения на террасе, но он регулярно провоцировал мелкие потопы и был заточен в чулан; множество ненужных бокалов для красного и белого вина. Я решил освободить кладовку от хлама и навести в ней порядок. Идея сделать ремонт во всей квартире пришла сама собой. На следующие три недели я стал постоянным клиентом магазина стройматериалов за углом, а со временем и мебельных салонов. Я отсортировал целые мешки одежды и сдал букинисту большинство старых книг и каталогов, которые никогда больше не буду читать. В чулане появились полки, на кухне – настенные шкафы. Я повесил жалюзи, а затем абажуры и большое зеркало, купил новый гардероб и маленький комод под раковину, разобрал и протер все шкафы в квартире, вычистил каждую батарею, дверь, окно, плинтус и розетку. Я выбрал британские обои в стиле «искусств и ремесел» Уильяма Морриса и простой ковролин из морской травы – их я планировал в ближайшие годы понемногу клеить и укладывать, когда будут позволять средства. Пока я занимался ремонтом, что-то во мне менялось: перемены поначалу казались незначительными, но оказались на удивление приятными. Появилось ощущение, что я начал понемногу осваиваться.

Немного найдется мест, отражающих наше отношение к миру так же фундаментально, как наше жилье. Несмотря на свою прозаичность, интерьеры, в которых мы живем, полны экзистенциальной символики. Жилище – главная форма инсценировки нашей частной жизни, место, где ребенок впервые знакомится с окружающим миром, место как реальной, так и символической защиты нашего «я». Здесь мы проводим большую часть жизни, здесь мы обычно едим и спим, здесь мы занимаемся сексом и здесь, когда придет время, большинство из нас хотели бы умереть. Недаром в слове «интерьер» перекликаются значения как жилищного, так и внутреннего пространства. Нигде больше нет такой концентрации наших привычек и ритуалов, томлений и воспоминаний.

Внутренняя организация пространства следует культурно-генетической системе порядка, уходящей корнями в далекое прошлое и регулирующей социальную близость. Интерьер – антропологическая константа со времен становления человека. Планировка, соответствуя параметрам человеческого тела, формирует пространство, которое объединяет внутреннее и наружное, изоляцию и вовлеченность, любое «я» и общество, в котором оно существует. Жилые пространства рассказывают личные и культурно-исторические сюжеты, повествуют о возможностях и границах нашего «я» и наших сообществ. Скопившиеся в них предметы – это остатки многих поколений прожитой