Чувство дома. Как мы ищем свое место - Даниэль Шрайбер

В знаменитой работе «Поэтика пространства» французский философ Гастон Башляр исследует, как мы воспринимаем пространства – особенно внутренние – и какие механизмы они в нас запускают. В частности, его интересуют «образы счастливого пространства» и вопрос, почему собственное жилье представляет для нас такую интимную ценность, почему мы защищаем его от враждебных сил и не устаем идеализировать в живописи и литературе. Для Башляра жилые пространства – не просто «инструмент анализа человеческой души»; они скорее сами сродни нашей душе и определяют, кто мы есть и кем станем. У большинства из нас самые ранние детские воспоминания сохранились в виде пространственных образов. Что бы с нами ни приключилось, мы знаем, где это произошло, мы связываем событие со сжатым пространственным образом памяти. Башляр отмечает, что «бессознательное всегда имеет жилье». Наш внутренний мир также приобрел форму таких пространств, потому что он в значительной степени формировался во внутренних пространствах. Поэтому интерьеры – это «один из важнейших интегрирующих принципов для идей, воспоминаний и грез». Другими словами, в них отражается наше «я», и наоборот, с их помощью мы можем укрепить свое «я». В наших домах и квартирах мы можем найти самих себя.

С точки зрения истории культуры люди никогда не жили так замысловато и затратно, как сегодня. Как объясняет историк культуры и дизайна Герт Зелле в исследовании «В своих четырех стенах», на Западе жилье как никогда раньше стало своего рода «основным занятием». В последние годы я не раз возвращался к тезису Зелле, когда Берлин переживал бум недвижимости, знакомый мне по Нью-Йорку и Лондону. Большинство друзей и знакомых покупали квартиры, чтобы жить в них или сдавать, кто-то строил дом в окрестностях Берлина. Был ли этот жилищный ренессанс выражением усилившейся тоски по стабильности? Или реакцией на нашу растущую мобильность? Думаю, прежде всего он был ответом на трансформацию в сферах частной и публичной жизни, которую мы пережили в последние годы.

Если и есть что-то, с чем в наши времена стоит бороться – и с чем многие действительно борются, – так это диктат абсолютной прозрачности. Подсмотреть в наши жизни сейчас можно без особых усилий: через потребительские профили, историю поиска интернет-браузеров или аккаунты в соцсетях. Мы много говорим о джентрификации городов, но редко – о джентрификации чувств. Сегодня не только города становятся все более похожими друг на друга, но и нашим внутренним мирам грозит перспектива приспособиться к доминирующим нормам и ожиданиям общества и двигаться лишь по предписанным, проторенным путям. Индивидуальные отклонения от нормы пресекаются. Негативные чувства, такие как депрессия, тревога или гнев, все больше считаются не столько проявлением человечности перед лицом неприятных обстоятельств, сколько проблемой, которую следует решить. Прозрачность давно стала глобальной социальной реальностью. Но если хочешь жить настоящей, аутентичной жизнью, которая только и может удовлетворить, разве не нужно оберегать свою сокровенность? Найти свою внутреннюю сущность, так сказать, свой «интерьер»?

В книге «Аргонавты» американская интеллектуалка Мэгги Нельсон размышляет ■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■ Однако ей так и не удалось ответить на вопрос, есть ли в этом смысл или хотя бы шанс. ■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■ она все же дает ответ, не формулируя его прямо: домашнее может быть политическим, но главное в нем – жить и делать это так, как комфортнее тебе, то есть создать пространство, соответствующее твоим потребностям и дающее возможность обжиться. Пространство, которое будет свободно от стыда и подарит и уют, и счастье.

Для многих, кого отторгает общество, создание дома – это реальный способ обрести в этом обществе свое место, место личной безопасности. Это равноценно конкретному выражению самореализации. Я лишил себя такой опции, отказавшись по-настоящему жить в своей квартире, воспринимать ее как свое жилище, как место, предназначенное для меня. Неосознанно лелея мысль, что я все равно скоро куда-нибудь уеду и поселюсь в месте, сулившем мне больше, чем этот город и эта страна, я отказывал себе в возможности испытать настоящую удовлетворенность.

Пока я осознанно обустраивал жилище, ко мне с новой силой вернулись вещи, некогда дававшие мне опору. Я начал вновь регулярно ходить на выставки, что в последние месяцы совсем забросил. А ведь, как правило, лицезрение искусства делает меня счастливым и дает внутреннюю ясность. Трудно описать, что делает с человеком искусство. Упоминавшаяся уже Оливия Лэнг завершает исследование о любимых одиноких художниках – от Энди Уорхола до Дэвида Войнаровича – наблюдением, что многого искусство не может и перед лицом большинства политико-экономических проблем бесполезно, зато оно способно быть посредником между людьми и создавать близость. Иногда оно даже способно залечить раны или заставить понять, что не все раны должны заживать и не все шрамы уродливы.

Я стал добросовестнее с друзьями, старался реже отменять встречи и больше участвовать в их жизни. Я начал чаще заниматься спортом. Одна подруга неустанно спрашивала, не пойти ли нам на йогу, пока я не согласился и не обнаружил, что занятия ведет преподавательница, стиль которой мне очень приятен. Я решил записаться на курсы французского и серьезно подтянуть язык, что, к моему удивлению, мне невероятно нравится по сей день.

И я вновь начал готовить. Готовка была со мной всю мою взрослую жизнь, она расслабляла и наполняла удовлетворением, как ничто другое. Как я только мог забыть об этом? Я пробовал сложные рецепты и готовил самые аппетитные блюда из книг Оттоленги, которые хоть и стояли на полке, но редко ее покидали. Я потратил месяц, чтобы научиться печь хлеб – чего сам от себя не ожидал, – и с помощью ряда книг по выпечке мне удалась простая буханка, по виду и вкусу напоминавшая французский деревенский хлеб. Для американских друзей я устроил ужин на День благодарения, совсем как в раннюю нью-йоркскую зиму. В преддверии Рождества устроил небольшой званый ужин, на который пришелся и первый в том году снег. Я отпраздновал день рождения: он немного приблизил меня к порогу сорокалетия, но, как ни странно, меня это никак не задело. Сочельник я провел с семьей крестника, а в первый день Рождества навестил родителей и сестру в деревне. В канун Нового года я устроил трезвую вечеринку для непьющих ■■■■■■■■■■■, которая закончилась тем, что мы запустили в ночное небо уйму фейерверков. Каждая вспышка салюта вызывала бурю эмоций. Как я уже говорил, случались и мрачные периоды, одни длиннее, другие короче. Но я почувствовал, что жизнь продолжается и я уже не так одинок. Когда наступили первые дни весны, я пригласил друзей на воскресный ланч, ясно осознавая, что в моей жизни что-то изменилось.