Чувство дома. Как мы ищем свое место - Даниэль Шрайбер

они перестают быть проблемой. Напротив, без них невозможно расти. Без них никто бы не узнал, что идея абсолютного удовлетворения – это прежде всего идея, на которой фиксируется наша психика в поисках недостижимого счастья. Мы всегда будем лелеять мечту о лучшей жизни в лучшем месте, но в этом нет ничего плохого, покуда мы строим дом, достаточно хороший.

Такой дом не даст фантазиям о непрожитой жизни подчинить нас своей логике. Он позволит нам жить здесь и сейчас настолько хорошо, насколько это возможно. Дом может быть достаточно хорошим, даже если не соответствует твоим представлениям об идеальной жизни, даже если в нем случаются порой несчастья, даже если живешь один, и у тебя нет детей, и ты не покупаешь и не строишь недвижимость. Даже если жизнь не вела стабильным путем, даже если пришлось пережить столько всего, о чем хотелось бы забыть. Как бы простодушно это ни звучало, но, быть может, всё, что нужно для дома, – это готовность взять на себя роль «достаточно хороших» родителей, как завещал Винникотт. Быть может, на самом деле мы гораздо чаще оказываемся там, где нам нужно быть, чем нам кажется.

То, что мы называем домом, успевает не раз поменяться за нашу жизнь. Нам всегда требуется пространство для развития, место для удовлетворения наших переменчивых потребностей. Мы всегда будем испытывать на себе превратности судьбы, но надо жить в любых обстоятельствах, даже если они нас пугают, справляться с политическими пертурбациями, даже если против них мы бессильны. Всем внешним переменам вопреки можно не утрачивать чувство дома.

В книге «Хорошая история» южноафриканский писатель Дж. М. Кутзее и психоаналитик Арабелла Куртц размышляют, насколько хрупкими зачастую оказываются истории, которые мы рассказываем себе о собственной жизни. Хрупкими, потому что мы постоянно переживаем фундаментальные изменения. В их диалоге всплывает понятие «автобиографического воображения». Кутзее и Куртц считают, что такое воображение позволяет нам не прерывать поток историй: о личном опыте, о частях себя, о себе сегодняшнем и обо всех тех, кем мы были раньше, о прожитых и непрожитых жизнях. Такое воображение жизненно важно для каждого из нас. Как и история собственной жизни, дом – настоящий дом, достаточно хороший, – это продукт автобиографического воображения; результат изложения истории собственной жизни, которая кажется правильной и сводит воедино разрозненные нити биографии. Обретение дома – это, в конечном счете, вопрос самопознания, это нечто, основанное на постоянном осознании нарратива своей жизни и его меняющихся контекстов. Быть дома значит постоянно не до конца оказываться на своем месте и вновь и вновь рассказывать себе об этом пути.

Та ночь в начале лета, когда я после кино шел домой по Берлину, пронизанному ароматом цветущих лип, была одной из первых теплых ночей в году. День я провел с родителями в деревне и, несмотря на все мои протесты, вернулся домой с корзинами овощей с их огорода и свежими яйцами от их кур. Мы сидели под навесом беседки, болтали и ели в окружении пышных синих дельфиниумов и кремовых роз. Вернувшись в Берлин, я отправился на поздний сеанс с подругой, любившей кино так же, как и я. Мы часто так делали, и нам нравилось практически все, от Трюффо и Бергмана до американских блокбастеров. После фильма мы вместе прошли часть пути и обменялись планами на ближайшие дни.

Последние недели выдались спокойными. В обществе и мире мало что успело измениться. Но в некотором отношении ухудшилось. Новые пугавшие меня политические силы сумели занять место в парламенте некоторых земель. Скудное большинство населения Великобритании проголосовало за выход страны из Евросоюза – этот шаг глубоко затронул и меня, и многих моих лондонских друзей. Тем не менее это были приятные недели. В кругу друзей и знакомых наметилась некоторая политизация, и это вселяло в меня надежду. Вновь стало нормальным принимать участие в жизни общества.

Мне удавалось писать и видеться с друзьями. С одним из соседей я погулял по крышам нашего закутка в Нойкёльне, на день рождения одного из крестников я испек двухъярусный торт, украшенный разноцветными шоколадными драже, и три часа помогал подруге с ее партнером укрощать дюжину четырехлетних детишек. Несколько славных дней я провел в отдаленном уголке средиземноморского острова с парой друзей, у которых там был общий дом: плавал, гулял, читал и по вечерам смотрел футбольные матчи на деревенской площади. С другим соседом, который только что купил старомодную моторную лодку, я несколько раз катался по Шпрее и близлежащим озерам. Я снова начал ходить на свидания. Церемония бракосочетания одной из моих старейших подруг растрогала меня до слез. Другой давней подруге я помог красить дом, который они с гражданским мужем построили под Берлином, – дом, где мне всегда будут рады.

Не знаю, в чем было дело – в огнях той ночи, в общей атмосфере или в том, что просто прошло достаточно времени. Или же в том, что я заключил мир с некоторыми травмами и сомнениями, которые носил в себе; в том, что зажили раны, которые, казалось, никогда не затянутся; в том, что теперь я мог видеть некую красоту в оставшихся шрамах. Не знаю почему, но во время той летней ночной прогулки я понял, что все у меня хорошо, и даже очень. Впервые за долгое время я вновь почувствовал себя счастливым.

Когда я возвращался домой из кинотеатра, дорогу мне вдруг бесшумно, сверкая мехом, перебежала лиса. Прежде чем снова скрыться в темноте, она на миг замерла и посмотрела на меня широко раскрытыми глазами.

Благодарности

Когда я начинал работать над этой книгой, я думал, что писать ее будет легче, чем две предыдущие. Я долго думал над «Чувством дома» и, казалось, знаю, что хочу сказать. Но уже через несколько недель вдруг понял: все обстоит с точностью до наоборот. Письмо потребовало гораздо более интенсивного осмысления предмета, чем я предполагал, – осмысления, от которого я долгое время бежал.

Я благодарен всем, кто сопровождал меня на этом пути. Моим родителям, брату и сестре, поддерживавшим меня в трудные моменты работы над книгой. Моим бывшим психоаналитикам Оне Ниренберг и Эдит Зайферт, задавшим мне вопросы, занимающие меня по сей день. Моим друзьям в Берлине, Нью-Йорке и Лондоне: Сильвии Бар, Октавии Брайт, Эндрю Кэтчесайду, Терезии Энценсбергер, Ольге Грязновой, Беньямину Киссу, Эми Пэттон и Дэвиду Снайдеру, – мы много рассуждали на эту тему. Андреасу Гегнеру и Андреасу Лехталеру, которые так спокойно поделились со мной своим домом. Фелиситас Файльхауэр, Томасу Хёльцлю, Людгеру Икасу и Карстену Кределю –