Чувство дома. Как мы ищем свое место - Даниэль Шрайбер

когда мы пытались быть друзьями. Могу говорить только за себя, но, когда бы мы ни проводили время вместе, у меня всегда было ощущение, что – даже если на данный момент это было исключено, – однажды мы ■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■. Однако в моем воображении эта жизнь проходила только в Лондоне, в среде, которую я знал лишь по краям. На фоне этих фантазий моя реальная жизнь всегда казалась бесцветной и серой. Теперь, год спустя, все грозило повториться. Я не хотел в очередной раз оказаться в той ситуации.

Повесив трубку, я надел кроссовки, легкую ветровку и отправился на прогулку. Было все еще прохладно, но уже наступила весна, Лондон расцветал. Я спустился к Темзе: смотря на вечернюю реку, я все больше понимал, что вместе с этой поездкой подходит к концу что-то еще. Я дошел до ярко освещенного Тауэрского моста и попрощался – будто в шутку, не имевшую адресата, кроме меня самого. Затем я направился к собору Святого Павла, чтобы проститься и с ним, через некоторое время вновь повернул на северо-восток и двинулся к рынку Лиденхолл и окружающему его комплексу уже бессчетное число раз сфотографированных небоскребов, с «сырной теркой» Филиппа Джонсона и «корнишоном» Нормана Фостера, с «Хероном» и «Рацией», и блуждал взглядом по домам и реке, к сверкающему «Осколку» Ренцо Пиано: стройной, сияющей пирамидой он устремлялся в ночное небо. Я продолжил путь через вокзал Ливерпуль-стрит к старому рынку Спиталфилдс, мимо новых домов и гостиниц, появившихся в последние годы, мимо строек, где уже возводились очередные дома и гостиницы, – мысленно оставил все это в прошлом. Мне позвонила подруга из Берлина, мы немного поболтали. Вернувшись в дом друзей, я почувствовал себя необычайно посвежевшим, будто с меня свалилось что-то тяжелое. Ощущение было такое, словно я подвел черту, которую до сих пор не мог провести. Порой сломанные вещи должны оставаться сломанными. Не все в жизни получается.

Многие эмигранты с многолетним опытом, особенно те, кто, преодолев исторические катастрофы, вынудившие их оказаться в определенном месте, был волен решать, где им жить, придерживались мнения, что наш дом и наши корни не играют большой роли, – лишь бы жить там, где можно быть свободным. Одним из таких был венгерский писатель Имре Кертес, проведший последние десятилетия жизни в Берлине. «Домашний очаг? Родной дом? Родина? Быть может, однажды мы сможем говорить обо всем этом по-другому, – писал он, – или не будем вовсе». Кертес пришел к выводу, что все это – не более чем абстрактные понятия, не имеющие практически никакого значения для реальной жизни человека. Он надеялся, что и мы однажды сможем это понять.

Вилем Флюссер пошел еще дальше. В неукорененности человека он увидел некую форму достоинства, когда осознанно не пускаешь новые корни и остаешься в некоторой мере чужим там, где живешь.

Раньше я соотносил эти мысли с собственной жизнью, весь мой путь казался мне их воплощением. Долгое время они выражали для меня чистую свободу: жить там, где хочется, иметь возможность в любой момент сменить страну и культуру, оставаясь при этом самим собой. Но за прошедший год я утратил доверие к этой идее. Чем дольше я о ней думал, тем больше убеждался, что лучше бы никогда не испытывать подобной свободы, по крайней мере в ее наиболее характерной форме. Ведь по сути это реакция на трагические события, которые трудно переработать, крайне личный способ справиться с травматическим опытом изгнания, который пришлось испытать стольким людям – и до сих пор приходится.

Кертес и Флюссер выжили не только в ситуации исторического кошмара, но и в обстоятельствах радикальной, вынужденной бездомности. Они смогли рассказать об этом с внутренней стойкостью, требующей почти сверхчеловеческих сил. Многие, кто оказался в подобной ситуации, погибли. Потребность привязаться к месту и его обитателям, сделав его частью своего «я», настолько прочно заложена в глубинах человеческой природы, что для большинства из нас ее реализация, в каком бы то ни было виде, – неотъемлемое условие успешной жизни.

Вместе с тем я также считаю, что мы имеем обыкновение придавать месту, где живем, больше значения, чем оно заслуживает. Вопреки расхожему мнению, не столько важно, где мы пускаем корни, сколько то, что мы вообще пускаем корни. Жизнь прибивает нас к определенным берегам, выбирая ландшафты и города, в которых мы будем жить, более или менее случайно. Но и мы не должны сидеть сложа руки: надо нести ответ за самих себя и сделать максимально возможное в сложившихся обстоятельствах.

Идеального дома, то есть места, где комфортно в любом отношении, будь то социальное, профессиональное или любовное, – нет и никогда не будет. Дом, дающий абсолютное удовлетворение и счастье, – это идеал, которого не существует в реальной жизни.

Тем не менее каждый из нас может чувствовать себя дома. В 1950-х годах британский психоаналитик Дональд В. Винникотт ввел понятие «достаточно хорошего», которое в последние годы вновь обрело заслуженную популярность. Винникотт, будучи в первую очередь детским психологом, ежедневно сталкивался с отчаявшимися родителями: им не удавалось соответствовать требованиям, которые и они сами, и общество предъявляли к их родительству. Им казалось, у них ничего не получается, и они боялись наделать непоправимых ошибок. Винникотт успокаивал таких обескураженных родителей, заверяя, что самое главное – быть «достаточно хорошими» родителями. Ребенку нужны не идеальные мама и папа, а родители, способные обеспечить его безопасностью и пространством для развития, помогающие ему постепенно становиться частью мира, в котором он живет. Концепция Винникотта была направлена против повсеместной идеализации родительства, против избыточных чаяний, претензий и ожиданий, против перфекционизма в целом.

Возможно, это же важно и при поиске дома: сделать его достаточно хорошим. Значительная часть нашей внутренней жизни определяется путями, которые мы не реализуем, тоской по тем жизням, которые у нас могли бы сложиться. Как пишет упомянутый выше психоаналитик и философ Адам Филлипс, ученик Винникотта, в книге «Пропавшие без вести», важно признать эти непрожитые жизни частью нашей действительной жизни. Иногда мы хотим быть кем-то другим, кто свободен от боли и тревог, от одиночества и постоянных проблем. Иногда мы хотим быть кем-то, кто живет другой жизнью в другом месте. Рано или поздно придется научиться принимать тот факт, что эти фантазии – часть нас самих. Равно как и наши ограничения, слабости и различные предпосылки в прошлом, они – часть нашей жизни, хотим мы того или нет. По мнению Филлипса, мы воспринимаем такие фантазии как трагические лишь до тех пор, пока не интегрируем их в свою жизнь. Но если вдруг удается это сделать,