Чувство дома. Как мы ищем свое место - Даниэль Шрайбер

продуманных карательных мер и программ коллективной индоктринации. И пускай некоторые мои знакомые и друзья хранят сравнительно добрые и даже счастливые воспоминания о восточногерманском детстве, дети, как правило, были жертвами государственного планирования, определявшего, какими им надлежит быть. Им предписывалось, как думать и говорить, какое согласно проекту занять место в обществе и не стремиться ни к какому другому, даже не фантазировать об ином взгляде на жизнь. Любая форма инаковости была для системы угрозой.

Воспитательницы, надзиравшие за отрядом детишек от двух до пяти в зудящих колготках, сперва пустили меня в небольшую медицинскую одиссею. ■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■ Вопреки всей нелепости указаний, их надлежало исполнить. Мы поехали с мамой на автобусе до ближайшего городка, не больше деревни, на прием к терапевту, который не нашел ничего необычного. Позже мы отправились на поезде в Росток на Балтийском побережье – по тогдашним меркам небольшое путешествие вокруг света. Но и тамошний специалист ничего не обнаружил. Когда эти начинания оказались бесплодными, детсад принялся за настоящие меры. Меня отстранили от групповых занятий, а всем остальным детям велели постоянно увещевать меня, чтобы я вел себя ■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■ Почти все родители встали на их сторону. Социальная система маленькой деревни с ее сплетнями, групповым давлением, коллективным алкоголизмом и скопившейся индивидуальной фрустрацией с полной силой обрушилась на четырехлетнего ребенка, который не мог понять, что именно было в нем таким дурным, больным и опасным. Тот период закончился медосмотром для школы, который хотя бы порадовал моих родителей. Участковый врач – она нравилась мне, потому что была первым человеком, разговаривавшим со мной как со взрослым, – подтвердила, что, несмотря ни на что, я очень одаренный ребенок.

Несколько лет назад в Грайфсвальде я был модератором открытого форума, посвященного творчеству писателя Уве Йонсона, которого я обожаю. До сих пор помню душное нью-йоркское лето, когда я словно загипнотизированный читал его «Годовщины». Никогда я еще не отождествлял себя ни с кем так сильно, как с главной героиней Гезиной Креспаль, которая также проделала путь из Мекленбурга до Восточного побережья США и чье осмысление родины и режима, сделавшего эту родину невозможной, задевало меня за живое даже спустя почти четыре десятилетия после написания романа. Дискуссия на форуме завершилась ужином, за которым некоторые из организаторов, все моего возраста, принялись упоительно вспоминать о ГДР, о пакетах молока и Песочном человечке, о пионерской форме и летнем лагере, о тех гранях детства, к которым они с теплой ностальгией возвращались мыслями.

Многие историки сегодня считают, что широко распространенная «остальгия» – это не столько ностальгия, сколько меланхолия, явление, которое Фрейд описал как патологическую, длительную версию скорби. Мне эта идея кажется очень убедительной. Немцы по обе стороны бывшей границы по разным причинам навязчиво обращаются к образу ГДР в романах, сериалах и разговорах – ее утрата до сих пор болезненна для многих людей в Восточной Германии и не может быть по-настоящему проработана на Западе. Если бы страна последовательно прорабатывала этот сюжет, ей пришлось бы столкнуться со столькими неудобными истинами о себе и своем прошлом, истинами, которые подчас противоречили бы ее версии истории. Остальгия – и в более широком смысле ее западногерманский аналог, прославляющий «старую» ФРГ и более простой и упорядоченный мир времен разделенной Германии, – в этом смысле также выступает коллективной реакцией на локальные изменения, последовавшие за воссоединением, реакцией на глобализацию.

Разговоры, аналогичные тем, которые мне пришлось слышать после вечера творчества Уве Йонсона, пусть и не в таком явном виде, но знакомы мне и по брату с сестрой, и по родителям: у каждого из них есть свои смешанные, но зачастую добрые воспоминания о ГДР. Тогда в Грайфсвальде я понял, что хотя я тоже храню благую память о детстве, она касается только узкого круга моей семьи, а не культуры и жизни в том государстве. От разговоров за ужином у меня буквально скрутило живот. В какой-то момент мне пришлось поспешить в туалет ресторана, чтобы меня вырвало.

Многие из нас сегодня вытесняют эту мысль, но в культуре ГДР насилие над детьми было закреплено структурно. И эти структуры – общие утренние клятвы верности государству, линейки, на которых ученики должны были выстраиваться в шеренгу, униформы, стратегии идеологической индоктринации и коллективная организация досуга, в значительной степени оторванная от семей, – все эти структуры имели много общего с мрачной системой, которая предшествовала ГДР и над которой она хотела восторжествовать. Как государственное образование, ГДР, совсем как ее предшественница, была одержима своим «имиджем»: она диктовала, как государство должно смотреться со стороны, и возлагала ответственность за это на каждого человека. Она определяла, как со стороны должна выглядеть школа и как – настоящая семья. Ядро этой системы основывалось на методичном распространении страха: страха выделиться, быть не таким, как все, лишиться немногих оставшихся прав, если ты не придерживался желаемого мнения. Гэдээровское государство разделяло фундаментальную проблему всех крупных политических систем, полагающих, что они превратят ужасное прошлое в блестящее будущее. Абсурдным образом они делают все возможное, чтобы это ужасное прошлое не проходило.

Всякий раз, когда я слышу споры, как лучше всего воспитывать детей, мне кажется, что я из какого-то другого мира. Многих из нас били: и в семье, и за ее пределами. Всех нас не раз драконовски наказывали за плохое поведение, чтобы мы вписывались в коллектив, к которому предъявлялись жесткие требования. Некоторых сдавали в приют, а в четырнадцать лет всем полагалось пройти военное обучение, чтобы подготовиться к грядущей войне. Дети были не только великим воспитательным проектом социализма, на них возлагалась задача нести на своих плечах якобы славное будущее разваливающейся страны. По сути, детство в ГДР было ничем иным, как огромным и зачастую психически и физически жестоким экспериментом над людьми.

Удивительно, но мое положение ухудшилось, когда я пошел в школу. Я с нетерпением ждал учебы: школьные годы обещали новое начало, я наконец-то научусь читать и орудовать русскими словарями, которые сестра каждый вечер раскладывала на обеденном столе. Но мне выпало несчастье оказаться в классе, которым четыре года руководила учительница, особенно верная партии и с охотой и удовольствием мучившая вверенных ее попечению детей. У меня не было шансов: кроме меня в классе не оказалось никого – ни ребенка из пасторской семьи, ни инвалида, ни чернокожего, – кто годился стать жертвой издевательств. Но, возможно, ничего бы не помогло. Похоже, учительница проворачивала это с каждым классом: отбраковывала одного ученика, чтобы укрепить «коллектив» и навсегда впечатать в каждое шести-семилетнее тельце тиранию группы и посредственность. В предыдущих поколениях учеников тоже, как правило, находился