Чувство дома. Как мы ищем свое место - Даниэль Шрайбер

Думаю, родителям было трудно меня отпустить. Тем не менее они дали мне разрешение без лишних вопросов. Оставив Мекленбург и его жителей позади, я испытал эйфорию. На время гражданской службы я переехал в Гамбург. Лето перед началом университета я провел с одной из тех подруг в Риме, Апулии и Калабрии, с походным снаряжением и добрым запасом травки. Возможно, именно тогда отъезд стал определяющей силой моей жизни. Чем дальше я уходил от места, где вырос, тем свободнее себя чувствовал, тем больше обретал себя, тем комфортнее мне было.

Просматривая календарь за год той переломной для меня лондонской весны, я понимаю, что из 365 ночей 177 я провел в гостиницах Германии, Швейцарии и Австрии, у друзей и в загородных домах по всему миру. То есть почти половина года прошла в разъездах.

В основном это были встречи по работе: авторские вечера, интервью, записи на телевидении и радио. В каком-то смысле они были счастливым стечением обстоятельств, и я радовался, что то, что я написал, вызывает такой интерес. Но они меня изнуряли. После каждого мероприятия мне требовался день или два, чтобы прийти в себя. Это были утомительные обязательства. В какой-то момент мне стало невыносимо раз за разом отвечать на вопросы и ощущать на себе взгляды стольких незнакомых людей. В какой-то момент у меня возникло ощущение, что следующее выступление или интервью я смогу выдержать только в состоянии транса.

Однако не думаю, что без этих рабочих мероприятий мне было бы сильно лучше. Многие ночи, которые я проводил вдали от своей квартиры в тот год, были также результатом попытки взять тайм-аут, найти в другом месте нечто, что я тщетно искал в Берлине. Они были результатом бегства. Только я не знал, от чего бежал.

После стольких лет в Берлине уже давно следовало принять город как место жительства, как удачный компромисс. Тем не менее мое отношение к нему оставалось сложным. Один знакомый, тоже помногу разъезжающий, каждый раз, возвращаясь в Берлин, пишет в соцсетях, как он счастлив. На эти посты, как правило сопровождающиеся фотографией железнодорожных путей или телебашни, я смотрю со смесью изумления и неловкой зависти. Сколько бы раз я ни возвращался в город, меня никогда не охватывал подобный восторг.

Вернувшись в 2008 году из Нью-Йорка – решение во многих отношениях правильное, но принятое без особой внутренней убежденности, – я испытал к Берлину настоящую враждебность, которую так и не смог себе объяснить. Эта защитная реакция была связана не только с внешними обстоятельствами, такими как долгие зимние месяцы без солнца, но и с внутренней хворью. Город и его жители словно без спроса нарушали мои личные границы. Я уже отвык от того, что в метро, в автобусе или в очереди на кассу люди встают так близко, что буквально чувствуешь их дыхание на затылке. Что у них не только всегда найдется мнение о совершенно незнакомых им людях, их внешности и поведении, но и что они считают себя вправе выражать это мнение прямым текстом.

При этом мне не казалось, будто я придерживаюсь каких-то идеализированных представлений. В Нью-Йорке я быстро привык, что лучше избегать определенных районов или дорог и не идти ночью по неосвещенной улице, даже если так короче. Что если к тебе обращаются на улице и возникает хоть малейшее подозрение, что ситуация может стать неприятной или даже опасной, лучше просто прибавить шаг, или что если доведется услышать поблизости выстрел, нужно немедленно найти укрытие. Необъяснимым образом все это казалось мне более сносным, чем необходимость уворачиваться от наглого велосипедиста или хмурого прохожего на берлинском тротуаре или контактировать с неприветливыми продавцами и официантами. Повседневная жизнь здесь казалась более озлобленной, а дружелюбие, похоже, не было привычной ценностью. Во всяком случае, именно эти мелкие, повседневные проявления агрессии формировали мое восприятие города. Один знакомый американец, переехавший в Берлин примерно в одно со мной время, чувствовал то же самое. В какой-то момент он начал ободряющими неоновыми красками из баллончика наносить на тротуары и стены слоган «Cheer up, Berlin!» – «Не унывай, Берлин!» Этим призывом он словно ломился в открытые двери. Однажды он обнаружил свою надпись на открытке в магазине сувениров.

Убегал ли я от этого? Вряд ли. В конце концов, мое неприятие города с годами ослабло и возвращалось лишь изредка. К тому же, эти защитные реакции были лишь половиной правды. На многие неблагоприятные аспекты моей жизни в Берлине я бы закрыл глаза, будь у меня тогда искреннее желание здесь жить. Какая-то часть меня просто не хотела быть здесь. Я не мог или не хотел чувствовать себя в Берлине дома, сколь бы сильной ни была моя тоска по дому. Может, все дело в том, что на другой чаше весов всегда была тоска по отъезду? Что моя потребность уезжать была так же глубоко укоренена, как и потребность оказаться на своем месте?

Как я уже говорил, философия XX века довольно скептически относится к идее «дома». Если и есть какой-то элемент, общий для различных школ мысли на эту тему, так это осознание того, что чувство дома весьма амбивалентно. Немецкая философ Карен Йостен, к примеру, считает, что в нас постоянно бушует конфликт между «домой» и «прочь», между желанием остаться и желанием уйти и, возможно, найти лучший дом. Конфликт, который зачастую невозможно разрешить.

У всех этот конфликт проявляется по-своему, но многим суждено испытать выраженную потребность уехать, независимо от того, сколь бы ни были сильны узы, удерживающие их в том месте, где они живут, сколь глубоко ни вошла бы в их душу печать происхождения. За потребностью уехать нередко кроется необходимость переориентироваться, расширить взгляд на мир, а значит и спектр связей с людьми.

Такого мнения придерживался и чешско-бразильский философ Вилем Флюссер. Спасаясь от нацистов, он бежал в Англию и большую часть жизни провел в Бразилии и Франции, где писал против реакционных концепций дома или родины. Он делал это не только потому, что считал их предвестниками романтизированного и зачастую опасного национализма, но и потому, что видел в них нечто, противоречащее необходимому расширению человеческого опыта. Для Флюссера опыт возникает в попытке куда-то добраться: движешься до тех пор, пока не окажешься на месте. Ностальгическая тоска выступает для него полной противоположностью, она не дает нам отправиться в путь. Но жить по-настоящему всегда означает