Злая мать. Как исцелить детские травмы и полюбить себя, если вас не любили в детстве - Пэг Стрип

которая эволюционировала в мозгу, чтобы сохранить безопасность детей на время взросления. Привязанность имеет три эффекта: во‐первых, она позволяет ребенку искать близость к родителю; во‐вторых, идти к родителю за утешением во времена бедствия; и, в‐третьих, интернализируют отношения с матерью в качестве внутренней модели защищенности. Именно это понимание «защищенности» будет служить образцом для построения дружеских и любых других отношений во взрослой жизни.

Другая группа детей – те, кто не проявил ожидаемого поведения – были классифицированы как «неуверенно привязанные». Неуверенные привязанности могут быть избегающими, двойственными или дезорганизованными по своей природе. Дети матерей, до которых совсем не достучаться, адаптируются, избегая физической и эмоциональной близости. Дети матерей, которые только иногда доступны, но ненадежны, приспосабливаются двойственным образом. Они не знают, чего ожидать – будет ли она милой мамочкой или снова будет кричать и ругаться? Поэтому у этих детей развивается беспокойство и неуверенность в отношениях с матерью и, как у взрослых, восприятие всех отношений как ненадежных.

Последняя категория неуверенной привязанности наиболее проблемная. Когда потребности ребенка не удовлетворены и он находит поведение своей матери пугающим или хаотичным, может развиться неорганизованная (или дезориентированная) привязанность. Дезориентированная привязанность тесно связана с родителями, которые проявляют физическое или эмоциональное насилие. Это тип привязанности, который порождает конфликт внутри ребенка и оказывается наиболее разрушительным для формирования его личности. Как пишет Дэниел Сигел: «В этой ситуации ребенок “застревает”, потому что появляется импульс повернуться к самому источнику террора, от которого он или она пытается убежать». Этот импульс объясняет те тяжелые случаи жестокого обращения с детьми, когда ребенок получает травму от матери, но утешение все еще хочет получить от той же мамочки.

Работа Мэри Эйнсворт была расширена ее ученицей Мэри Мэйн, исследования которой подтвердили теорию о «призраках в детской». Используя интервью взрослых людей, она обнаружила, что воспоминания взрослого о том, как с ним обращались в детстве, точно предсказывали, как он будет относиться к собственным детям. То, как родители осмысляли свой опыт раннего детства и как отвечали на жизненные вопросы, наиболее точно предсказывало надежность привязанности их детей. Без вмешательства – через терапию или новые отношения, в которых могут быть установлены новые паттерны эмоциональной связи – ненадежно привязанные дети вырастут во взрослых с нездоровыми типами привязанности, которые, в свою очередь, сами будут воспитывать ненадежно привязанных детей. Паттерны сохраняются несмотря на различия в темпераменте и других личностных факторах. «Надежно привязанная» дочь станет женщиной эмоционально доступной, проницательной и отзывчивой, которая будет также иметь надежный тип привязанности. Незащищенная дочь с избегающим типом привязанности станет эмоционально недоступной взрослой, невосприимчивой и отвергающей. Дочь, столкнувшаяся с ненадежностью и двойственностью, станет ненадежной матерью – иногда она будет рядом со своим ребенком, иногда – нет. Она вряд ли будет понимать и, соответственно, уважать его личные границы, и поведение такой женщины часто будет считываться им как навязчивое. Дети с неорганизованной привязанностью – которые испытывают то, что один исследователь назвал «страхом без возможности разрешения», – вероятно, такими же родителями и будут.

Дочери злых матерей, с которыми я беседовала, описывают опыт отношений с неуверенной привязанностью; все они подтверждают, что их бабушки также были в той или иной степени не способны к последовательному материнству.

Одна женщина, Элла, объясняет, как это работает в ее семье: «Моя мать не хочет быть злой, но, кажется, она просто не способна сопереживать. Потому что материнская любовь, которую она получала, была настолько ограниченна, что она так и не смогла научиться любить». Мать Эллы была запугана сильным чувством собственного достоинства своей дочери и приняла ответные меры в виде очень критического стиля воспитания, который существует по сей день.

«Я провела годы, – говорит мне Элла, – пытаясь вытащить голос моей матери из головы – голос, который говорил мне, что я была слишком толстой, когда я была подростком, голос, который говорит мне сегодня, что я паршивая хозяйка, голос, который всегда напоминает, что ничего во мне или в том, как я живу, не идеально». Отсутствие эмоциональной доступности матери не особо проявлялось в отношениях с двумя другими детьми, у каждого из которых были проблемы, которые она могла решать. В этих отношениях – с дочерью, у которой были ранние признаки биполярного расстройства, и сыном, который страдал от множества аллергий, – ее роль человека, оказывающего всяческую помощь и поддержку, давала чувство комфорта и уверенности, маскируя при этом ее недостатки. Со здоровой, умной и амбициозной Эллой ее мать всегда была критичной, часто жестокой и бесчувственной.

Тем не менее на протяжении всего детства Эллы и большей части подросткового возраста ее тяга к вниманию матери не ослабевала: «Когда я была ребенком, то притворялась больной, чтобы получить любовь мамы. Даже будучи взрослой, я нуждалась в ее любви так же сильно, как и в детстве, и делала все, чтобы угодить ей. Я была готова игнорировать все злые комментарии, которые мать отпускала в мой адрес, – настолько сильно в ней нуждалась. Только сейчас, когда мои собственные дочери почти перешагнули за подростковый возраст, я с помощью терапевта учусь устанавливать здоровые границы с матерью».

Культурные нормы, подкрепленные иудейско-христианской традицией, требуют, чтобы мы почитали наших матерей и отцов и, прежде всего, никогда не говорили о них плохо. Эти культурные ограничения затрагивают всех дочерей, включая тех, которые воспитываются вроде бы даже любящими, хоть иногда и несовершенными матерями. Они могут помешать дочери в действиях, необходимых для перехода от одной стадии своего развития к другой – от подросткового возраста к юности, а затем к взрослой жизни и материнству – и мешают им составить полную и реалистичную картину того, какой была их мать. Общественное нежелание оспаривать идеализацию материнства в сочетании с запретом на критику наших собственных родителей может привести к тому, что любая дочь не сможет сделать следующий, такой необходимый шаг в строящихся отношениях с матерью. Как отмечает Кристина: «Матери и дочери в хороших отношениях учатся видеть, слышать и любить друг друга такими, какие они есть, а не их идеализированные и стереотипные версии».

Для тех, кто воспитывался злыми родителями, понятие материнской любви – инстинктивной, неприкосновенной, священной, безусловной – имеет иной вид. Я рано пришла к осознанию, что откровенное обсуждение моей матери может быть неудобным как для меня, так и для того, кто слушает. Помню подругу из колледжа, которая настаивала, что моя мать не могла всерьез говорить то, что она мне говорила, ведь она родила меня. Другие дочери злых матерей – и те, кто все еще в контакте с ними, и те,