Хозяйка приюта для маленьких драконов - Александр Витальиев

Александр Витальиев

Хозяйка приюта для маленьких драконов

Глава 1 Письмо на столе

Пальцы замерзли над сургучом, и я не сразу поняла, от злости или от холода. Письмо лежало на столе между счетами за муку и списком дежурств по прачечной, серое, с гербом дворцовой лечебницы, от которого несло прежней жизнью, как от чужого пота. Кожаная папка у бедра жгла через юбку: там лежало такое же письмо, только без печати, и оно было единственным, что у меня осталось от ремесла.

— Это подделка, — сказала я вслух, чтобы голос не дрогнул.

Чернила на конверте были настоящие, герб настоящий, а почерк — Маркуса Дейна, моего бывшего наставника, который умел так складывать слова, что увольнение звучало как благодарность. Подделать можно было только дату, потому что дату я запомнила: его имя он всегда ставил с правого края, а здесь подпись ушла влево. Значит, писал не он. Значит, кто-то хотел, чтобы я пришла к Вере Тарн именно сегодня.

Я сломала сургуч ножом для бумаг, развернула лист и перечитала строчку, которую выучила наизусть за неделю ношения в папке. «В связи с сокращением штата вы освобождаетесь от должности без сохранения жалования. Свободная практика не подтверждена». Ни слова о клятве, ни слова о причине, только аккуратная чиновничья пустота, в которую легко подставить любой смысл.

В сенях пахло холодным камнем и вчерашней кашей. Нора мыла посуду, гремя мисками так, будто хотела разбудить весь дом. Через открытую дверь кухни я видела край стола, на котором лежала детская рубашка с подпалиной от утреннего превращения Тисы, и от этого запах горелой шерсти смешался с сыростью. Тиса сидела на лавке, обхватив колени, и смотрела на меня так, будто ждала, что я уроню письмо и уйду. Я не уроню. Мне здесь платить за двадцать один день, и без моих денег в этом доме нечем будет кормить двенадцать детей до конца недели.

На крыше хлопнуло, и сверху посыпалась труха. Я задрала голову: на коньке сидел маленький серый дракончик, ростом с крупную кошку, с перепончатыми крыльями и вытянутой мордой, с которой на меня смотрели злые детские глаза. Он зашипел, и в шипении было столько обиды, что у меня сжалось горло. За спиной дракончика по черепице расползалось пятно копоти.

— Это Олли, — тихо сказала Нора из кухни. — С утра там. Не слезает.

Я знала, что он не слезет. Олли был мальчиком с печатью немоты, который помнил чужие имена и ни одного собственного, и каждое утро на крыше означало, что ночью его имя снова произнесли где-то в городе, и он снова стал тем, кем его сделали чужие руки. Я сама видела утром, как он протянул ладонь к печке и отдернул, словно обжегся, хотя печь была холодной. Ладонь была красной, и я успела заметить рисунок, прежде чем он спрятал руку в карман.

Я шагнула к двери, и тут за спиной раздался голос, который я узнала бы и через три стены.

— Илана Форд, — сказал Роан Кель. — Не двигайтесь.

Я обернулась. Он стоял у калитки, в дорожной куртке, с которой еще не стряхнул снег, и в его руке была инспекторская печать короны — медная, тусклая, на короткой цепи. За ним маячил стражник в сером плаще, делая вид, что не смотрит на крышу.

— Вы читали письмо, — продолжил он, и я не поняла, вопрос это или обвинение. — Значит, вы знаете, что у вас нет права лечить ни одного ребенка в этом доме. Свободная практика не подтверждена, клятва привязана к дворцовой лечебнице. Любое прикосновение к ожогу — нарушение. Любое слово ребенку о его форме — нарушение. Подтверждаю вслух, чтобы протокол был чист.

Я сжала письмо в кулаке. Бумага хрустнула.

— Вы приехали закрыть приют, — ответила я. — Скажите это вслух, чтобы дети слышали.

Он не отвел глаз.

— У меня предписание запечатать дом Вейн и передать детей в казенную лечебницу палаты опеки, — сказал он. — Срок — три дня. Если вы не докажете, что можете содержать приют и лечить законно, я выполню приказ.

Тиса на лавке подняла голову, и я увидела, как побелели костяшки ее пальцев на коленях. Дракончик на крыше зашипел громче, и в этом шипении впервые за утро прорезалась не обида, а страх.

Я положила письмо на стол, рядом со списком дежурств, и выпрямилась.

— Тогда смотрите, — сказала я и пошла к лестнице на чердак. — Считайте. Я буду лечить ожог этой девочки при вас, потому что она не доживет до вашего срока. А вы потом запишете в журнал, что я нарушила клятву. Если хватит совести.

Роан не двинулся с места. Его рука с печатью замерла на цепи, и я впервые увидела, как дрогнули его пальцы.

Лестница скрипнула под коленом так, будто жаловалась мне, а не ему. Я поднималась на чердак с кошелкой для трав и медной чашкой для воды, и за каждым шагом слышала, как внизу Роан Кель не двигается с места, и это было хуже, чем если бы пошел за мной. Тиса шла впереди босиком по холодным ступеням, тонкие лопатки торчали из-под рубашки, и я знала, что под тканью, между лопатками, тянется к сердцу свежий ожог с вечера, рисунком похожий на ключ от чужого дома.

На чердаке было холоднее, чем внизу, и пахло старой паклей, мышами и чем-то медным, чего я раньше не замечала. Я поставила чашку на перевернутый ящик, достала из кошелки зимний чистец и мазь на гусином жире, и только тогда обернулась.

— Сюда, — сказала я. — Опусти рубашку.

Тиса не шевельнулась. Она стояла у слухового окна, в которое с крыши сыпалась труха, и смотрела на меня так, словно я уже сделала ей больно и она ждала второго удара.

— Я сказала — опусти.

Она дернула ворот вниз. Ожог открылся целиком: от левой лопатки почти до позвоночника, тонкий, красный, с багровой каймой, которая за ночь подобралась ближе к сердцу на толщину пальца. Я стиснула зубы. Если бы я смотрела на это вчера в лечебнице, мне бы хватило одного взгляда, чтобы понять, сколько осталось. Здесь я понимала это по тому, как девочка дышала, коротко, мелкими глотками воздуха, как птица в силке. С такой каймой у ребенка оставалось не больше двух суток до полного оборота, а ночью она бы уже не сошла вниз сама.

За моей спиной скрипнула