Хозяйка приюта для маленьких драконов - Александр Витальиев

— Не входите, — сказала я, не оборачиваясь. — Я лечу при вас. Не трогайте ребенка.

Роан остановился в проеме. Я слышала, как он снял перчатку с правой руки, как звякнула цепь печати о пуговицу куртки, как он сделал шаг назад, потому что не мог пройти мимо моих слов и не мог остаться на месте.

— Я не войду, — сказал он. — Считаю вслух. Секунды до нарушения.

— Считайте.

Я размяла чистец пальцами, нагрела мазь в горсти, приложила к ожогу и начала дышать. Не молитвой, не заговором, а тем простым целительским дыханием, которому меня учили в лечебнице и за которое теперь грозили отзывом лицензии. Воздух уходил в ткань, ожог под моими пальцами дрогнул, багровая кайма отступила на полпальца, и Тиса наконец вдохнула нормально, грудью, а не ключицами. Через минуту я перевернула чистец серой стороной, наложила свежий, прижала ладонью, и кайма остановилась. Еще через две минуты кожа под моими пальцами остыла, и я убрала руки.

— Хватит, — сказала я. — До утра продержится.

— Три минуты двадцать, — сказал Роан из проема. — Нарушение клятвы зафиксировано.

Я вытерла пальцы о тряпицу, обернулась и встретила его взгляд. Под глазами у него лежала синева, у рта залегла складка, которой вчера в палате не было, и я поняла, что он не спал эту ночь. Его рука с пером висела над раскрытым инспекторским журналом, и мне стоило бы отобрать у него этот журнал прямо сейчас, потому что мое имя в нем становилось оружием против меня, но я этого не сделала. Вместо этого я сказала:

— Записывайте. Целительница Форд, без свободной лицензии, лечение ожога третьей степени, ребенок Тиса, двенадцать лет. Поставьте время и подпись. И поставьте против моего имени пометку, что ребенок остался жив благодаря нарушению. Это тоже часть протокола.

Он опустил перо.

— Такой графы в журнале нет.

— Значит, будет.

Я подобрала кошелку, кивнула Тисе, чтобы она натянула рубашку, и пошла к выходу. Он отступил в коридор, и я прошла мимо него, и в узком проеме поймала запах его куртки: снег, железо печати и чужие духи, которые я уже узнавала по записке с гербом палаты. Он пах не собой, а той женщиной, чей платок с инициалами Р. К. лежал у меня в кармане передника. Я не подала виду, что узнала запах, но запомнила его точно: сладковатый, с нотой полыни, дорожной.

Внизу, в сенях, я остановилась и пересчитала в голове то, что у меня было. Кожаная папка с поддельным письмом у бедра, кошелка с травами через плечо, платок с чужими духами в кармане, и теперь — запись в инспекторском журнале против моего имени. На этом мои козыри заканчивались, и мне нужно было идти к Вере Тарн, пока инспектор считает минуты.

Но в кухне пахло печным дымом и подгоревшим тестом, и я поняла, что не уйду, пока не узнаю, кто ждал меня за столом. Вошла, сняла с гвоздя полотенце, вытерла руки, и только после этого посмотрела на Брин.

Она сидела за столом рядом с Норой, и обе молчали, и это молчание было из тех, в которые вслух не суются. Брин была в намокшем платке, по которому я поняла, что она шла не через двор, а через огород, по сугробу, и несла что-то под полой. На столе перед ней лежал ключ, медный, длинный, без бирки, с царапиной у бородки. Я узнала его: ключ от старой оранжереи, которую закрыли, когда в приюте перестали держать цветы. Брин не должна была иметь этот ключ. Вера Тарн не отдавала ключей никому, кроме меня, и я это знаю, потому что сама просила его вчера и не получила. Значит, Брин получила его не от Веры, а от кого-то, кто имел право входить в оранжерею без спроса.

— Он остался, — сказала я. — Инспектор остался ночевать. Сейчас спустится.

Нора перекрестилась на свой, кухонный лад, и Брин коротко кивнула.

— Я знаю, — сказала она. — Видела, как он вошел. Он снял перчатки в сенях, это хорошая примета.

— Ничего хорошего, — сказала я. — Он считает секунды.

— Пусть считает, — ответила Брин, и в голосе не было ни злости, ни страха, а была та сухая хозяйская решимость, которая в этом городе передавалась от вдов к вдовам через забор. — Вера просила передать, что не придет, пока он здесь. Она не сказала, что боится, но это и так было слышно. Сказала: пусть хозяйка сама. И вот ключ.

Я села на лавку. Колени у меня были тяжелые, и я впервые за утро поняла, что не ела.

— Дайте хлеба, — попросила я Нору.

Она встала, молча отрезала краюху, положила рядом чашку с теплой водой, в которой плавала мята, и не стала делать вид, что это не ужин для одной.

Я жевала и смотрела на ключ. Медь была темной, потертой, и эта царапина у бородки была похожа на ту, что я видела утром на руке Олли, когда он потянулся к печке. Я не была уверена. Я хотела быть уверена, но в этом доме от уверенности больше вреда, чем от ее отсутствия, и я давно это усвоила.

— Это от оранжереи, — сказала Брин, и голос стал ниже. — Под полом там люк. Вера показала мне, когда я в первый раз пришла жаловаться, что у внука увели имя. Она тогда думала, что я ничего не пойму. Я поняла. Под люком коробка, оловянная, в ней браслеты. Вера прятала их там, пока не пришла ты.

Я перестала жевать.

— Сколько?

— Двенадцать, — сказала Брин. — По числу детей. Но на двух браслетах гравировка стерта, и я не знаю, что это значит. Я подумала, что ты должна это увидеть, пока он не начал проверять комнаты.

Я положила хлеб. Мята в чашке пахла так сильно, что у меня защипало в носу, и я на секунду подумала, что не хочу идти в эту оранжерею. Не потому, что я боялась ключа, а потому, что я знала: после того, как я увижу эти браслеты, назад уже не будет, и я начну торговаться с Роаном Келем не за три дня, а за всю оставшуюся жизнь.

— Нора, — сказала я, — подними детей. Перекличку сделаем сейчас, пока он в каморке. Олли не трогай, пусть сидит у печки. И поставьте чайник, три чашки, потому что сегодня пить будут все, включая инспектора.

Нора кивнула, вытерла руки о передник и вышла. Брин осталась. Она не двигалась, и я поняла, что она ждет, пока я возьму ключ, иначе ей не уйти, иначе дом не