Хозяйка приюта для маленьких драконов - Александр Витальиев

Я взяла ключ. Медь была холодной, и я согрела ее в кулаке. Этот ключ не просил, чтобы его протирали. Он просил, чтобы его использовали.

— Спасибо, — сказала я.

Брин впервые посмотрела мне в глаза.

— Не за что, — сказала она. — Я внука хочу вернуть, а не тебя благодарить. Имя его — Роан Кель, четыре года ему было, когда увели. Браслет его я нашла в той же коробке, сломанный пополам, вторую половину Вера отдала инспектору вчера на крыльце, я сама видела.

У меня похолодели пальцы. Значит, у Роана в кармане лежит половина браслета, который совпадает с ожогом на руке Олли. И Роан это знает. И я теперь это знаю, и это меняет все.

— Ступай через огород, — сказала я Брин. — И если тебя спросят, зачем приходила, скажи, что принесла мне соль, потому что своей нет.

Она ушла тем же ходом, через огород, и я слышала, как хрустнул снег под ее валенками, и как Марта Зейн закрыла за ней дверь, и как в каморке под лестницей скрипнула койка, и как Роан Кель повернулся к стене.

Я пошла через двор к оранжерее, и снег под ногами звучал слишком мягко, словно под ним лежала не земля, а старая солома. Ключ я держала в кулаке, чтобы медь не обожгла ладонь на ветру, и по дороге пересчитывала то, что знала наверняка. Двенадцать детей в приюте, двенадцать браслетов в коробке, на двух гравировка стерта, один сломан пополам. Половина сломанного — у Роана в кармане. Если стертость означала проданное имя, значит, двое уже где-то там, за стеной этого дома, и их возвращение стоит дороже, чем моя лицензия.

Оранжерея стояла за баней, низкая, с провалившейся крышей, и пахла не цветами, а прелым деревом и старой известью. Замок на двери я открыла с третьего поворота, потому что медная бородка не хотела входить. Внутри было темно, и я зажгла спичку, и пламя показало мне стеллажи, на которых когда-то стояли горшки, а теперь лежал снег, и под ним, в дальнем углу, я увидела люк. Крышка была сбита из двух досок, кольцо из проволоки, и я потянула, и доски поддались с таким стоном, что я испугалась, что этот звук слышен в каморке под лестницей. Пусть слышит. Мне нужно, чтобы он знал, что я работаю.

Под люком был сундук, обитый по углам жестью, и на крышке я нашла медную пластинку с выдавленным знаком приюта. Внутри лежала жестяная коробка, и в ней, на тряпице, пахнущей лавандой и железом, лежали браслеты. Двенадцать. Я считала вслух, чтобы сбить дыхание, и когда дошла до одиннадцати, на двенадцатом мои пальцы остановились, потому что гравировка была не стерта, а обожжена, и обожжена была не полностью. Узор читался: еловая ветвь, в центре звезда, по краям три точки. Я поднесла браслет к спичке и увидела, что одна точка оплавлена сильнее, чем другие. Этот браслет был сломан. А вторая его половина лежит в кармане у Роана Келя, и узор совпадает с ожогом на руке Олли, и это значит, что имя у Роана и имя у Олли — одно, и если я сложу половинки, мальчик заговорит, а инспектор потеряет голос в совете. Это не совпадение, это цена, которую кто-то уже заплатил.

Я положила браслет обратно, закрыла коробку, задвинула сундук, опустила крышку люка и присыпала снегом. Спичка догорела и обожгла мне пальцы, и я задула ее о мокрую варежку, и в тишине услышала шаги по двору.

Он вошел без стука, и я не обернулась, потому что в темноте оранжереи он мог прочитать по моей спине все, что я видела, и я не собиралась ему это отдавать. Он остановился у порога, и я услышала, как он снял перчатки.

— Я слышал, как скрипнуло, — сказал он.

— Это крыша, — сказала я. — Тут все скрипит.

— В приюте не крыша, — ответил он, и я услышала в его голосе ту ноту, которую он прятал с утра, когда считал секунды. — У вас в приюте скрипит все, кроме людей.

Я встала, отряхнула колени и повернулась к нему. В темноте я видела только его дыхание и блеск печати на груди. Печать пахла полынью, и я вспомнила, что платок в моем кармане пахнет тем же.

Я шла через двор первой, и он пошел за мной, и между нами было ровно четыре шага. В кухне пахло мятой и печеным хлебом, и Нора уже расставила три чашки, и крайняя стояла криво, потому что стол был старый и не хотел ровно. Я поправила ее локтем, и от этого жеста мне стало спокойнее, чем от всего, что я видела в оранжерее.

Тиса сидела на лавке, прижав колени к груди, и смотрела на дверь так, словно ждала не меня, а кого-то, кто должен был войти и назвать ее по имени. Олли стоял у печки, и его левая рука была спрятана в кармане, и я знала почему.

— Садитесь, — сказала я Роану. — Чай будете?

Он сел напротив детей, снял перчатки и положил их на колени. Пальцы у него были длинные и холодные, и он сжимал их так, словно пытался согреть, и это было первое человеческое движение, которое я увидела от него за весь день.

— Буду, — сказал он.

Я налила ему первому, и это было нарушением этикета, и Нора посмотрела на меня, и я ответила ей взглядом, и она отвернулась, и мы обе знали, что я делаю это не из уважения, а из расчета: инспектор должен чувствовать себя гостем, иначе он останется инспектором.

— Перекличка, — сказала я. — Тиса.

Тиса встала, выпрямилась и назвала прозвище, которым я нарекла ее утром, и голос у нее дрожал, но не от страха, а от усилия.

— Олли, — позвала я.

Олли не ответил. Он поднял голову и посмотрел на меня, и я увидела, как Роан подался вперед, и как его пальцы разжались над перчатками, и как он ищет в кармане журнал, и я положила ладонь на край стола, и он замер.

— Олли, — повторила я, — подойди.

Олли подошел. Я взяла его здоровую руку, перевернула ладонью вверх и показала Роану. Ожог шел от запястья к локтю, и рисунок был тот же, что на браслете из оранжереи: еловая ветвь, звезда, три точки по краям.

— Это его имя, — сказала я. — То, которое у него украли. И каждый раз, когда кто-то в этом доме произносит его вслух, ожог растет. Я не знаю, кто это делает. Но я знаю,