Хозяйка приюта для маленьких драконов - Александр Витальиев

что браслеты лежат в подвале приюта, и их двенадцать, а детей тоже двенадцать, и совпадение слишком ровное, чтобы быть случайным. И я знаю, что половина одного из браслетов лежит у вас в правом кармане куртки, инспектор. Покажите.

Роан замер. Потом медленно расстегнул карман и вынул на стол половину медного браслета. Узор на ней совпал с ожогом Олли до последней точки, и мальчик вздрогнул, и его рука дернулась к чужому металлу, и я перехватила его за запястье, и он не вырвался.

— Завтра, — сказала я, — вы при мне положите эту половину рядом с целой в коробке, и мы вернем имя одному ребенку. И вы запишете в журнал не нарушение, а имя. Иначе я сама его назову, и тогда ожог дойдет у него до сердца, и это будет на вашей совести, и вы это знаете, и я это знаю, и пусть палата потом разбирается, кто из нас прав.

Нора поставила перед Роаном чашку, и чай плеснул на блюдце, и он не заметил, потому что смотрел на руку Олли. Я впервые подумала, что он не врал, когда говорил, что приехал закрыть нарушения, а не детей.

— Перекличка закончится за этим столом, — сказала я. — А потом я пойду в подвал и пересчитаю браслеты сама. И вы пойдете со мной, потому что без вашей печати я не имею права вскрыть коробку. А вы не имеете права уйти из приюта, пока не убедитесь, что имена возвращены. Завтра в девять утра вы запишете в журнал первое имя. И я распишусь рядом. И мы пойдем по списку до одиннадцати. И двенадцатым будет Олли, и его имя вы произнесете вместе со мной, и я не отпущу вашу руку, пока кожа на его ожоге не остынет.

Он кивнул, и я увидела, как жилка у него на виске дернулась и замерла, и как он сжал челюсть.

— Это будет стоить вам одного места в совете, — добавила я. — И я не предлагаю торг.

Он не ответил. За стеной Нора гремела чайником, и Тиса впервые за день улыбнулась одними губами, и я поняла, что перекличку мне делать уже сегодня, и что в этой перекличке я впервые назову его вслух, не инспектором, а по имени, и это будет стоить мне больше, чем вся моя лицензия.

Я пошла к выходу, и он отступил, и я остановилась в дверях и обернулась.

— Роан, — сказала я. — Завтра в шесть утра. Без опозданий.

Глава 2 Письмо из архива

Замок в двери канцелярии не поддался с первого раза. Я дернула сильнее, пальцы соскользнули с холодной латуни, и ключ больно врезался в костяшки. Внутри пахло пылью, старыми чернилами и тем особым сырым камнем, который не выветривается даже в жару. В приюте Вейн это была комната прежней хозяйки, и Вера Тарн оставила мне ее вместе с ключом — не от щедрости, а потому что сама сюда больше не входила.

Я пришла за реестром имен. Без него нельзя доказать, что дети вписаны в приют законно, а не принесены из чужого обоза, как бродячие коты. Марта Зейн сказала: реестр лежит в нижнем ящике, под счетами за уголь. Марта никогда не ошибается в хозяйственных мелочах, только в людях.

Ящик заело. Я потянула обеими руками, уперлась коленом в край стола, и дерево наконец хрустнуло. Внутри лежали не счета. Там лежало письмо с сургучной печатью палаты опеки, и на конверте стояло мое имя.

Рука дернулась раньше, чем я успела подумать. Я узнала почерк Маркуса Дейна, бывшего наставника. Тонкий, аккуратный, с вечными завитками на буквах «д» и «л», которым он меня учил в академии. Тогда он говорил, что красивое письмо спасает больше жизней, чем кривое скальпельное движение. Теперь это красивое письмо пахло чужими духами — цветочными, сладкими, приторными, как леденец, который суют ребенку, чтобы не плакал.

Я вскрыла конверт. Внутри был не приказ. Там стояло: «Илана Форд обязана передать инспектору короны ключи от приюта Вейн в течение суток, в противном случае действие лицензии приостанавливается». Подпись — Маркус Дейн, советник палаты опеки. Печать — гербовая, но без малого совета, только его собственная.

Значит, он все-таки подписал. Тот самый Маркус, который когда-то говорил мне: «Ты споришь с системой, потому что у тебя нет детей, Илана. Когда появятся — поймешь». У меня детей не было. Было двенадцать чужих, и одна из них, Тиса, прошлой ночью впервые обернулась маленьким черным драконом с ожогом на ладони, похожим на половину сожженного браслета.

Я слышала шаги в коридоре еще до того, как дверь открылась. Тяжелые, мерные, с лязгом металла о камень. Роан Кель вошел без стука. Он всегда входил без стука, потому что считал: тот, кто прячется, не заслуживает предупреждения. Свет от коридорного окна упал ему на спину, и я впервые разглядела, как сильно он устал. Не по лицу — по тому, как он держал плечи, будто они ему больше не принадлежали.

— Форд, — сказал он. — Я ждал тебя внизу. Марта сказала, что ты пошла за реестром. — Он остановился, глянул на конверт в моей руке, и что-то в его лице сдвинулось. Не удивление. Узнавание. Он знал эту печать.

— Ты знал, — сказала я. Не спросила. У меня не было вопроса.

— Я знал, что письмо будет, — ответил он. — Не знал, что именно сегодня.

Я положила письмо на стол. Конверт лег рядом с реестром, и я увидела, что страница с именем Тисы в реестре порвана. Аккуратно, по сгибу, бритвой. Будто кто-то хотел, чтобы это имя нельзя было прочитать.

— Три дня, — сказала я. — Не сутки. В письме сутки, но по уставу палаты инспектор короны имеет право изменить срок. Ты инспектор. Измени.

Он подошел к столу, наклонился над реестром. Пальцы в перчатке легли на рваный край страницы, и я заметила, как напряглись костяшки.

— Три дня, — повторил он. — Только при условии, что ты откроешь мне подвал и покажешь, что там.

Я молчала. Подвал — это коробка с браслетами, о которой я узнала вчера от Брин. Вера не сказала мне, что в подвале. Вера сказала: «Там то, из-за чего меня выгнали». И если Роан увидит браслеты раньше, чем я пойму, кому они принадлежат, — он сможет использовать их против приюта. Против детей. Против меня.

— Нет, — сказала я. — Сначала ты даешь мне три дня и подписываешь это в журнале. Потом — подвал. В моем присутствии. И никаких печатей без моего согласия.

Он