Хозяйка приюта для маленьких драконов - Александр Витальиев

— Форд, — сказал он тихо. — Я не Маркус.

— Именно поэтому ты дашь мне три дня, — ответила я. — А потом мы оба посмотрим, что в подвале. И ты решишь, стоит ли тебе быть на его месте.

Он молча вытащил инспекторский журнал из сумки, положил на стол, раскрыл на чистой странице. Взял перо. Я смотрела, как он выводит: «Приют Вейн. Срок исправления нарушений — три дня. Инспектор короны Р. Кель». Почерк у него был другой — резкий, с нажимом, будто он подписывал себе приговор, а не отсрочку.

Я ждала, что он поставит дату. Он не поставил. Вместо этого посмотрел на меня и спросил:

— Где Олли?

Я вздрогнула. Олли — мальчик восьми лет, с печатью немоты. Он не говорил даже в человеческой форме. Вчера вечером я заметила, что его ожог на запястье стал шире. На полпальца. И он спрятал руку под рубашкой, когда я вошла в спальню.

— В кухне, — сказала я. — У Норы.

— Он ел сегодня? — спросил Роан. И в этом вопросе было больше тревоги, чем во всем его рапорте.

— Ел. Суп и хлеб. Марта заставила.

Он кивнул. Закрыл журнал, не дописав дату, и я поняла: он оставляет за мной право потребовать новый срок, если я докажу, что Олли — в опасности. Это была его цена. Не печать, не приказ. Вопрос про ребенка.

Я взяла письмо Маркуса, сложила в кожаную папку — ту самую, где лежало мое увольнение — и спрятала под реестр. Теперь у меня было два документа на дне ящика. Оба пахли чужими духами.

— Идем, — сказала я. — Покажу тебе подвал. Но сначала — Олли. Ты посмотришь ему в глаза и скажешь, что не закроешь дом.

Он ничего не ответил. Только снял перчатку с правой руки — я заметила, что на его запястье, там, где рукав мундира, была старая, почти невидимая полоса, похожая на половину браслета. И отвернулся, чтобы я не успела разглядеть.

Ключ от подвала лежал у меня в кармане, и я чувствовала его ребро каждые полшага. Он был холодный, тяжелый, с плоской бородкой, и за эту ночь я успела к нему привыкнуть, как привыкают к чужой руке на своей шее. Я вела Роана черным ходом, потому что через кухню идти было нельзя: там Нора кормила Олли, и любая тень инспектора в дверях означала бы для мальчишки новый страх. Лестница в подвал была узкой, ступени выщербленные, и я шла впереди, потому что не собиралась показывать ему спину.

Он спускался молча. Это было хуже, чем если бы он задавал вопросы. Я слышала, как он переносит вес с одной ноги на другую, как бряцает пряжка по стене, как он втягивает воздух, когда мы прошли мимо старой кладовки с пустыми банками. Пахло сырой штукатуркой, уксусом и чем-то железным, давно пролитым и не стертым.

— Здесь, — сказала я и повернула ключ.

Замок был тугой. Я налегла плечом, и дверь наконец поддалась, заскрежетав по камню. Внутри было темно. Я зажгла фонарь, который сняла с крюка у входа, и подняла его повыше. Роан не двигался. Стоял у двери, не переступая порога, и я поняла: он ждал, пока я его впущу. Как будто мой подвал, а не приют и не дети.

Я отступила, давая ему дорогу.

Коробка стояла на третьей полке за бочонками с прогорклым маслом. Оловянная, без крышки, просто прикрытая куском холста. Я сняла холст, и фонарь высветил то, что я уже видела сама: двенадцать браслетов, тонких, детских, каждый с гравировкой на внутренней стороне. Десять мужских, два женских. Одиннадцатый был сломан ровно посередине, и его половина валялась рядом, как выбитый зуб.

Роан подошел к полке и наклонился. Я следила за его лицом, но фонарь бил ему в затылок, и я видела только скулу и сжатую челюсть. Потом он выдохнул — коротко, через нос, и этого мне хватило.

— Откуда, — сказал он, и это не был вопрос инспектора. Это был вопрос человека, который увидел в ящике что-то из собственного сна.

— Из приюта, — ответила я. — Брин сказала, что прежняя смотрительница прятала их здесь, чтобы не сдавать в палату. Я не знаю, кому они принадлежат. Пока не знаю.

Он взял сломанный браслет, повертел в пальцах. Я увидела, как белеют костяшки, и впервые подумала, что перчатки он снял не из-за меня, а из-за этой жестянки. Он держал браслет так, как держат ключ от чужого дома, в который не имеют права заходить.

— Ты его узнал, — сказала я. Не спросила.

— Узнал, — ответил он тихо. — Такой же был у моего брата. Когда он умер.

Мы молчали. Фонарь шипел, масло в нем подходило к концу, и тени по стенам метались, как потревоженные птицы. Я не знала, что сказать. Я знала, что он никогда не говорил о брате. Ни в рапортах, ни в журнале, ни в тех двух фразах, которыми мы перекинулись вчера на крыльце, когда он впервые увидел маленького дракона.

— Поэтому ты все еще здесь, — проговорила я. — Поэтому тебя прислали к детям, которых ты не хочешь закрывать.

— Поэтому я еще жив, — поправил он и положил браслет обратно. — Больше ни из-за чего.

Я закрыла коробку, завязала холст, повернула ключ в обратную сторону. Делала все это медленно, потому что руки чуть дрожали, а я не хотела, чтобы он это видел. Получилось плохо. Он заметил.

— Форд, — сказал он. — Я не закрою дом. Сегодня.

— А завтра?

— Завтра зависит от того, что ты успеешь сделать с этими двенадцатью.

Мы поднялись наверх. Из кухни тянуло луком и теплом, и голос Норы, негромкий, материнский, выводил Олли из-за стола. Я слышала, как мальчик шаркает ногами, как стукнула деревянная ложка о край миски. Это был звук, который я не хотела потерять ни за какую лицензию.

Я остановилась на последней ступени, не пуская его в кухню. Роан посмотрел на дверной проем, потом на меня, и я впервые разглядела у него на скуле тонкую белую полосу, похожую на оплывший свечной след. Шрам. Старый.

— Ты проверишь его ожог? — спросила я. — Ты имеешь право. Или ты хочешь, чтобы он умер бумажным призраком, пока мы торгуемся сроками?

Это было жестоко. Я знала, что жестоко. Но мягкость с ним не работала, с ним работала только правда, даже если она стоила мне голоса.

Он шагнул на