Хозяйка приюта для маленьких драконов - Александр Витальиев

Он шагнул на кухню без ответа.

Я пошла за ним, потому что не могла отпустить чужого человека к чужому ребенку с ожогом, который полз к сердцу. На пороге задержалась, чтобы снять фартук и надеть чистый передник — жест глупый, но я не хотела, чтобы Олли видел на мне пятна от мази. Он и так боялся всего, что пахло лечебницей.

Кухня была маленькая, вся в белом пару и запахе лука. Нора стояла у печи, помешивая кашу, и при виде Роана побледнела так, что даже губы стали серыми. Она не сказала ни слова, только прижала к боку деревянную ложку, как ребенок прижимает игрушку.

Олли сидел за столом, прямо под локтем у Норы, и ел медленно. Левой рукой. Правая лежала на колене под рубашкой. Он поднял голову и посмотрел на Роана без удивления, без страха, просто посмотрел, как смотрят на новую печь, в которой могут сжечь, а могут и согреть.

— Олли, — сказала я и села напротив, чтобы между ним и инспектором был стол, а не пустой воздух. — Это Роан Кель. Он посмотрит твою руку. Ты можешь не давать, но тогда я посмотрю сама и без мази, потому что мазь у меня в подвале, а подвал он закрыл.

Это была ложь. Подвал я ему уже показала. Но Олли не знал, что я соврала, и этого хватило, чтобы он вытащил правую руку из-под рубашки.

Ожог был хуже, чем вчера. Рисунок сползал с запястья к локтю, тонкая коричневая змейка с одним раздвоенным хвостом, и я узнала в этом хвосте половину того самого сломанного браслета, который лежал в коробке на третьей полке. Не хватало второй половины. Она была у Роана в кармане, я это поняла по тому, как он чуть двинул плечом, когда наклонился над столом.

— Он расширяется, — сказал Роан. Голос у него был ровный, но я слышала в нем ту же ноту, что у него звенел в подвале, когда он держал браслет. — Здесь, у сгиба. До локтя сколько?

— Не знаю, — ответила я честно. — Мне нужен чистый лист и уголь, чтобы обвести сегодняшний край. Завтра будет другой.

Он выпрямился. Положил руку в перчатке на стол — ту, левую — и я впервые увидела, что он расстегнул манжету на два крючка, чтобы открыть запястье. На коже, там, где рукав тер о кость, белела тонкая полоса. Старый ожог, давно зарубцевавшийся. Рисунок был другой. Не половина браслета, а кольцо со стертой гравировкой.

— Мой был здесь, — сказал он и показал Олли. — Давно. Уже не растет.

Олли смотрел на его руку так, как смотрят на дверь, за которой горит свет. Потом медленно протянул свою.

Я достала из кармана чистый лист, угольный карандаш и линейку. Положила перед Олли, чтобы он видел, что я делаю. Он не отвел руки. Роан стоял рядом и не двигался, и я впервые подумала, что он держит мальчика одним своим присутствием, как стена держит потолок. Не помогает и не мешает. Просто стоит.

Я обвела край ожога. Сняла мерку. Записала цифры в свою книжку, которую всегда носила с левого бока. Роан не спросил, что это за книжка. Он знал. Это была моя целительская тетрадь, та самая, которую у меня отобрали при увольнении и которую я забрала обратно из ящика стола в ту же ночь, когда вынесли мой саквояж.

— Три дня, — сказала я, не поднимая головы. — Если ожог дойдет до локтя, у него начнется линька. Если дойдет до плеча, он не сможет вернуться в человеческую форму без постороннего.

— Чьей крови? — спросил Роан.

— Ничьей. Голоса. Того, кто произнесет его имя вслух и при нем.

— И ты знаешь его имя.

Это не был вопрос. Это было обвинение, завернутое в интонацию.

Я подняла голову. Нора у печи перестала мешать. Олли перестал жевать.

— Я знаю, что у него было имя, — ответила я. — Я не знаю, какое. Браслет в подвале сломан. Половина у тебя. Вторая — где-то в городе, у людей, которые его продали. Пока половины нет, имя не откроется. Печать тут не поможет. Только вторая половина.

Роан молчал. Я видела, как он кладет руку в карман, как пальцы сжимаются там, и представляла себе, что он чувствует под подкладкой: холодный металл, тонкий ободок, чужое имя, которое кто-то когда-то забрал у его брата.

— Ты отдашь половину? — спросила я. — Не сейчас. Завтра, когда я обведу новый край ожога и мы будем знать, сколько у нас осталось времени.

— Отдам, — сказал он. — Когда ты обведешь.

Я кивнула. Нора у печи выдохнула, и этот выдох был таким длинным, что каша в котле забулькала громче. Олли убрал руку со стола, спрятал под рубашкой и доел кашу левой, аккуратно, не проливая.

Я сложила тетрадь, спрятала карандаш и встала. В кармане у меня лежал ключ от подвала, и я чувствовала его сквозь ткань. В чужом кармане лежала половина браслета с именем моего мальчика, и мы оба это знали, и мы оба делали вид, что не знаем.

Я не дала ему уйти из кухни, пока он не показал мне свою руку. Не из милости, из расчета: мне нужно было знать, насколько глубоко сидит в нем та же схема, прежде чем доверять ему ключ от подвала и мальчика с ожогом, ползущим к сердцу.

Нора у печи налила мне воды в глиняную кружку, и я сделала глоток только для того, чтобы руки не дрожали. Руки не дрожали, но горечь во рту помогала говорить ровно.

— Сядь, — сказала я Роану. — Опусти рукав. Мне нужен край твоего ожога, не история.

Он сел на лавку напротив Олли, и мальчик сразу перестал жевать, глядя на то, как инспектор короны послушно расстегивает второй крючок манжеты. Запястье у Роана было сухое, костистое, в старых белых нитях, и ожог на нем выглядел давно уснувшим зверем: рисунок обрывался у самой кости, не расширяясь, но и не исчезая. Кольцо со стертой гравировкой, тонкое, как обещание, которое кто-то не сдержал.

Я достала тетрадь. Положила рядом с его рукой чистый лист, прижала угольным карандашом край ожога и обвела, стараясь не касаться кожи. Он не вздрогнул. Только закрыл глаза, когда я вела линию по месту, где кольцо сжималось в узел.

— Давно? — спросила я.

— Двенадцать лет.

— Кто отдавал?

Он открыл глаза и посмотрел на меня без улыбки.

— Не помню имени. Помню запах полыни и мужскую руку в перстне.

Я записала. Полынь. Перстень. Двенадцать лет. Это не улика, это