Хозяйка приюта для маленьких драконов - Александр Витальиев

Олли потянулся через стол и дотронулся до руки Роана одним указательным пальцем, осторожно, как трогают горячий чайник. Роан замер. Я тоже замерла, потому что этот жест был не из вежливости и не из детского любопытства: мальчик проверял, тот ли это человек, за кого себя выдает.

— Он твой, — сказал Олли. Голос у него был хриплый, давно не разогретый, и слово прозвучало с вопросительной нотой на конце, которую взрослые обычно пропускают, а дети слышат.

— Мой, — ответил Роан. — Как у тебя.

Олли убрал палец и спрятал правую руку под рубашку. В кухне стало тихо, только каша булькала в котле да за стеной кто-то из старших девочек ронял деревянные кубики на пол.

Я сложила тетрадь, убрала карандаш в карман передника и встала. Лавка скрипнула, и я поняла, что все слышали этот скрип, и все сделали вид, что не слышали.

— Половина браслета, — сказала я. — Когда?

— После обхода, — ответил он. — Когда ты покажешь мне список нарушений, которые я должен записать, прежде чем ставить печать на закрытие.

— Я не покажу тебе список, чтобы ты записал. Я покажу тебе список, чтобы ты исправил.

— Исправить не входит в полномочия.

— Исправить входит в человеческое. Ты ведь человек?

Коридор был узкий, и я шла по нему так, чтобы не задеть плечом стену. Платок в кармане пах чужими духами, горьковатыми, с примесью лаванды, и эта лаванда напомнила мне о том, как пахнет кабинет Маркуса Дейна, когда он считает себя победителем. Я остановилась у комнаты, которая по учетной книге числилась как кладовая, а на деле оказалась запертой на ключ с тусклой бронзовой биркой. Бирка была снята, но царапины от нее остались, и я провела по ним пальцем, считая, сколько раз дверь открывали до меня.

В скважине торчал обломок ключа. Я достала свой, от подвала, повертела в пальцах, примерила. Не подходил. Это был другой замок, другой мастер, другая эпоха ремонта. Я достала тетрадь, записала: «комната без номера, второй этаж, замок с обломком, царапины от снятой бирки, доступ только через ключ Веры». Записала и почувствовала, как чужие духи в кармане становятся невыносимыми. Я достала платок, развернула. Тонкая ткань, мужская вышивка по краю, в углу инициал, который я не сразу разобрала. Р. К.

Это был его платок. Роана. Я смотрела на вышивку и не могла решить, что хуже: то, что он его забыл, или то, что я его забрала. Он оставил платок на подоконнике в моем коридоре, как оставляют визитку в чужом доме, и теперь я держала в руках его инициалы и его запах, и это было слишком интимно для человека, который только что заявил, что закрывает мой приют.

Я сложила платок и убрала обратно в карман. Потом достала и снова положила в карман передника, где лежала тетрадь. Потом переложила в карман юбки, подальше от тетради и от кожи. Руки должны быть свободны для работы, а не для того, чтобы мять чужую вышивку.

За стеной ходили. Я слышала шаги, тяжелые, с придворным притоптыванием, и узнала их раньше, чем дверь открылась.

— Хозяйка, — сказал Роан, и в голосе у него было то самое официальное «с», которое он надевал, как мундир, когда хотел казаться строже, чем был. — Я осмотрел прачечную. Там течет крыша.

Я обернулась. Он стоял в коридоре без мундира, в одной рубашке с расстегнутым воротом, и это было хуже мундира, потому что мундир я умела ненавидеть, а человек в расстегнутой рубашке вызывал во мне что-то, для чего у меня не было подходящего слова.

— Течет, — согласилась я. — И что?

— Я могу починить.

— Ты инспектор.

— Я также тот, у кого есть руки и кто ночует в этом доме, пока идет проверка.

Мы смотрели друг на друга, и я впервые заметила, что у него на подбородке, у самого уха, есть маленький шрам, старый и белый, похожий на след от перстня. Я записала его в тетрадь, не открывая книги, потому что знала: если открою, он увидит, что я рисую его лицо рядом с ожогом Олли, и это будет слишком.

— Список нарушений, — сказала я. — Ты его видел?

— Видел. Тридцать два пункта.

— Двадцать девять, — поправила я. — Три пункта я уже устранила, пока ты ел кашу.

Он чуть двинул бровью. Это было почти улыбкой, и я отвернулась, чтобы он не заметил, как у меня дрогнули пальцы над тетрадью. Чужие духи в кармане юбки пахли так, словно их обладатель стоял слишком близко.

— Я не буду ставить печать сегодня, — сказал он.

Я повернулась.

— Ты не будешь ставить печать сегодня, — повторила я, потому что мне нужно было услышать это второй раз, чтобы поверить.

— Я буду ставить печать послезавтра. Если ты покажешь мне, что двадцать девять нарушений превратились в ноль.

Я протянула ему тетрадь. Он взял, не раскрывая. Наши пальцы не встретились, потому что я убрала руку на полсекунды раньше, но этого полусекундного зазора хватило, чтобы воздух между нами стал плотным и неудобным, как мокрая шерсть.

— Комната без номера, — сказала я. — Второй этаж. Замок с обломком. Ты знаешь, что за ней?

Он помолчал. Я видела, как он кладет тетрадь в карман, и знала, что чувствую сквозь ткань: тяжесть бумаги и тепло чужой руки.

— Знаю, — ответил он. — Там стоял сундук с реестром имен. Пустой.

— Кто вынес?

— Тот, кто продал.

Мы стояли в коридоре, и в этом коридоре пахло холодным деревом, его рубашкой и моим страхом. Я сжала ключ от подвала в кулаке, и металл врезался в ладонь, и это было хорошо, потому что боль возвращала меня к работе.

— Завтра, — сказала я. — Прачечная, крыша, печь, перекличка, лекарства, дети. И список нарушений, в котором я сама себя перечеркну. Послезавтра — твоя печать или твой отказ.

— Мой отказ, — поправил он. — Печать ставится молча.

Я кивнула и пошла к лестнице, и на третьей ступеньке услышала, как он сказал вслед:

— Платок мой. Я его забыл.

Я не обернулась. Карман юбки пах его лавандой и моим решением не отдавать.

Он не ответил, но его левая рука — та, без ожога — чуть двинулась в сторону кармана, где лежала половина браслета. Я заметила. Олли заметил. Нора заметила.

Я пошла к двери первая, потому что мне нужно было выйти из кухни, пока я не сказала при мальчике что-нибудь, чего нельзя забирать обратно. У порога обернулась: Роан сидел на лавке,