Хозяйка приюта для маленьких драконов - Александр Витальиев

— Я перевязала, — сказала Марта, не оборачиваясь. — Он проснулся, закричал, и твой инспектор его держал. Не плакал, не бегал по комнате, просто сидел рядом и держал его за руку, пока я варила отвар. Я думала, будет хуже.

— Где он сейчас? — спросила я.

— На крыше, — сказала она, и в ее голосе впервые за день не было ворчания. — Чинит дымовую трубу. Кричит, что это не его дело, но чинит.

Я поднялась на чердак, и лестница скрипела подо мной так, будто жаловалась. На крыше сидел Роан, без мундира, в одной рубашке с засученными рукавами, и труба под ним была уже обмотана свежим жгутом. Лицо у него было в саже, и когда он обернулся, я увидела, что он не улыбается, а ждет.

— Завтра к десяти, — сказала я, не здороваясь, и протянула ему письмо. — В палату. С документами, которых у меня нет.

Он взял бумагу, прочел, не садясь, и я видела, как его пальцы на мгновение сжали край листа.

— Я поеду с тобой, — сказал он.

— Ты не можешь, — ответила я. — Ты инспектор, который пришел меня закрыть. Если ты появишься в палате рядом со мной, Маркус Дейн запишет это в журнал как давление на свидетеля.

Он сложил письмо вдвое и спрятал в карман рядом с моим платком, и от этого жеста у меня перехватило горло, но я не подала виду.

— Тогда я напишу рапорт, что нарушения устранены, — сказал он. — С датой вчерашнего дня. Пусть попробуют доказать, что я был на крыше, а не в приюте.

— Ты понимаешь, что это подлог? — спросила я.

— Понимаю, — ответил он. — Поэтому подпишу его сам. Без свидетелей.

Мы стояли на мокрой крыше, и дождь уже не капал, а сыпал, и я видела, как вода стекает по его лицу, смывая сажу, и не могла понять, зачем человек, у которого есть печать и три места в совете, готов испачкать себе карьеру ради двенадцати детей, которых он вчера собирался закрыть.

— Спускайся, — сказала я. — Простудишься, и тогда ты точно никуда не поедешь, даже если захочешь.

Он спустился первым, и я слышала, как под его ногами стонет лестница, и потом видела, как он проходит мимо спящих детей, не разбудив их, и садится у печки, и Марта молча ставит перед ним чашку с моим отваром.

Я стояла у окна, не снимая мокрого платка, и смотрела, как он пьет, и понимала, что завтра мне придется ехать в палату одной, с подложным рапортом в кармане и без мази, потому что я отдала последнюю банку аптекарю в долг, и что эта поездка будет стоить мне либо свободной практики, либо его места в совете, и я еще не знала, что из этого страшнее.

За стеной, в комнате без номера, скрипнула половица, и я вздрогнула, и Роан поднял голову, и мы оба посмотрели в сторону коридора, где никого не было, но кто-то был.

Я развернула. Почерк был ровный, без завитков, и я сразу узнала руку Ларса Вельта, молодого поверенного, который еще не научился прятать страх в канцеляризмы. В бумаге говорилось, что палата опеки требует от временной хозяйки приюта Вейн явиться завтра к десяти утра с документами на право лечения, с книгой учета детей и с доказательствами устранения нарушений, указанных инспектором короны. Внизу стояла подпись Маркуса Дейна и его гербовая печать.

Я перечитала дважды. Завтра к десяти. Это значило, что у меня оставалось меньше суток, чтобы добраться до палаты, найти бумагу, которой у меня не было, и решить, отвечать ли на вопросы Маркуса Дейна в мундире моего бывшего наставника. И Роан об этом знал, потому что он сидел сейчас в моей кухне, и Олли держал его за колено, и они оба смотрели в окно, и я не могла себе позволить вернуться и сказать, что все сроки кончились.

Я сложила бумагу, спрятала в папку рядом с письмом об увольнении и пошла обратно, не сбавляя шага. У меня оставалось полтора часа, чтобы решить, кого я повезу в палату завтра, и я уже знала, что Роан поедет, даже если придется сказать ему об этом при детях.

Глава 4 Общий обед

Ладонь Олли под моими пальцами горела сухим жаром, и я знала, что до рассвета осталось не больше двух часов. К утру ожог доберется до локтя, а там и до сердца недалеко.

— Нора, кипяток и чистую тряпицу, — сказала я, не отрываясь от рисунка на коже. — И ты, Марта, запри сени.

Кухарка поставила чайник, экономка задвинула засов. Роан остался у стены — он сам не понял, что перестал быть инспектором в этой комнате, и мне не было сил его поправлять. Вчера он показал Олли свой ожог-кольцо, и мальчик впервые за неделю сам протянул руку. Этого хватило, чтобы у двери остался чужой мужчина в расстегнутом мундире.

Олли сидел на краю лавки, босой, в рубашке с чужого плеча. Подпалина на спине была похожа на выжженный папоротник — три листа, звезда между ними и точка, вторая, третья. Я перерисовывала этот узор вчера в своей тетради, и он совпал с гравировкой на двенадцатом браслете с точностью до линии.

— Дыши ровно, маленький, — сказала я. — Будет щипать.

Роан шагнул ближе. Не к ребенку, к полке, где лежала коробка с браслетами. Я не успела остановить его руку — он взял двенадцатый браслет, повернул к свету. На внутренней стороне олово было стерто до блеска, но линии проступали, как шрам под кожей.

— Это его, — сказал Роан тихо. — Это его имя.

— Положи на место, — ответила я, не поднимая головы.

Он не положил. Сжал браслет в кулаке так, что побелели костяшки, и я впервые увидела на его лице не регламент, а ту самую злость, которую прячут от детей.

— Двенадцать лет назад мой брат носил такой же. С такой же звездой. Он умер в приюте Вейн через три дня после того, как браслет исчез.

В кухне стало тихо, даже кот за печью перестал мурлыкать. Нора замерла у чайника, и я знала, что она сейчас делает вид, будто не слышит, но слышит каждое слово.

— Маркус Дейн тогда был моим наставником, — сказал Роан, глядя на браслет. — И твоим тоже.

Олли втянул голову в плечи. Я прижала тряпицу к его руке, и мальчик зашипел сквозь зубы.

— Тихо, тихо, — сказала я ему и добавила, не оборачиваясь: — Роан, ты сейчас