Хозяйка приюта для маленьких драконов - Александр Витальиев

была узкая, одеяло сползло на пол, и я положила девочку прямо поверх покрывала, потому что сил возиться с подушкой не было. Роан уложил Олли рядом, и я заметила, что он сначала подоткнул им одеяло, а потом поправил его второй раз — правильнее, к стене, чтобы мальчик не скатился ночью.

Я стояла посреди детской и смотрела на двух спящих, и в горле стояла горечь, которую я давно научилась глотать. Марта забрала подсвечник и вышла, и мы остались втроем с чужим дыханием.

— Внизу, — сказала я. — Есть разговор.

Роан кивнул. Я задернула занавеску на окне, потому что дождь бил в стекло уже сильнее, и спустилась следом за ним по скрипучей лестнице. На площадке между этажами он остановился, и я едва не врезалась ему в спину.

— Ожог у Олли, — сказал он тихо. — Он затянулся?

— Нет. Я замедлила его, не остановила. Пока имя не вернется, кожа будет ползти к сердцу.

— Сколько у нас времени?

— Я не знаю. У Тисы было три недели, у него может быть меньше. Может, больше. Я не видела таких ран второй раз.

Он ничего не сказал, и я впервые поняла, что молчание рядом с этим человеком может быть не отстраненным, а просто человеческим. Мы спустились в канцелярию, где пахло старой бумагой и холодной золой, и я зажгла свечу на столе. Пламя качнулось, и я села напротив него, положив перед собой кожаную папку с двумя письмами Маркуса.

— Завтра я вскрою ожог заново и обведу заново, — сказала я. — Если ты принесешь вторую половину браслета, мы соединим их и попробуем открыть имя. Если нет, я буду резать ему руку каждый день, пока клятва не разрешит мне сделать нормально.

— Я принесу.

— Ты сказал это вчера.

— Сегодня я это записал.

Он вытащил журнал, раскрыл на чистой странице и написал короткую строчку: «Половина браслета с ожогом Олли будет передана целительнице Форд И. завтра до полудня для соединения». Подпись, дата — впервые за два дня с датой. Я прочитала и кивнула, и мои пальцы под фартуком сжались в кулак.

— Тогда ложись, — сказала я. — Вторая комната наверху, за мансардой. Белье в сундуке, печь я растопила утром.

— Ты не запираешь дверь?

— Запираю. Ключ у меня.

Свеча оплыла на два пальца, и я поняла, что сижу за столом слишком долго. Правая половина браслета лежала на тряпице, левая — рядом, и стык между ними был тоньше волоса. Я убрала обе в кожаную папку, к письмам Маркуса, и застегнула медную пряжку. За стеной в спальне Тисы скрипнула кровать — кто-то из детей ворочался. Потом снова тишина, и я осталась одна.

Канцелярия прежней хозяйки пахла пылью, сургучом и застарелым страхом. На стене висел реестр имен, и теперь, ночью, когда Роан ушел к себе, я подошла и сняла его. Страницы пожелтели, записи были сделаны двумя почерками: прежний смотритель писал крупно, с нажимом, Вера — мелко, с хвостиками. На последней странице я увидела запись, которую не заметила днем. Полустертая строка: «Отпущено по родственной опеке — дом Вейсс, четыре имени». Четыре. Не два, как говорил Роан, не шесть, как я думала. Четыре.

Я переписала запись в свою тетрадь и поставила дату — впервые за два дня с датой в моих записях. Потом положила реестр на место и задула свечу. В темноте канцелярия сжалась вокруг меня, и я слышала, как где-то внизу, под полом, капает вода — труба под кухней не выдержала ночного холода.

Утром я проснулась от стука. Нора стучала в дверь моей комнаты — коротко, сухо, как стучат люди, которые не верят, что их услышат. — Хозяйка, — сказала она, — у крыльца стоит поверенный палаты опеки. С бумагой. Я натянула платье, накинула фартук и спустилась. В сенях пахло сыростью и дымом — Нора уже растопила печь, и огонь гудел ровно, как хорошее сердце. У двери стоял Ларс Вельт в мокром плаще, без шляпы, и протягивал мне сложенный вчетверо лист.

— Целительница Форд И., — сказал он, и голос у него был слишком ровный для человека, который пришел в шесть утра. — Палата опеки требует у вас реестр воспитанников за последние пять лет. С подписями и печатями.

Я взяла лист, не разворачивая. — С какой целью? — Для проверки оснований родственной опеки, выданной домом Вейсс. — Родственной опеки, — повторила я. — У нас в приюте нет никого под родственной опекой дома Вейсс. — Значит, реестр это подтвердит, — сказал он, и я впервые увидела, как у него дрогнули пальцы. Ларс Вельт боялся, и боялся не меня. Я развернула лист. Под требованием стояла подпись советника Дейна и гербовая печать, та самая, которую я вчера узнала на его втором письме. Только здесь, в официальной бумаге, печать была одна, а вчерашняя — без малого совета — другая. Значит, Маркус больше не притворялся, что действует от палаты. Он действовал от своего имени и от имени дома Вейсс, и печать палаты короны он просто поставил сам. Ларс это видел, и я видела, что он видел. Я сложила лист обратно. — Подождите здесь, — сказала я. — Я принесу реестр. И я хочу, чтобы вы его прочитали вместе со мной. При свидетеле.

Ларс кивнул. Я пошла наверх, в канцелярию, и по дороге заглянула в комнату, где ночевал Роан. Дверь была приоткрыта, и он уже сидел на кровати, без мундира, в одной рубашке, и смотрел на меня так, словно знал, зачем я пришла. — Палата опеки, — сказала я. — Маркус требует реестр. Прислал Ларса. — Я слышал, — сказал Роан. — Я не спал. — Тогда иди вниз, — сказала я. — И оденься. Ты мне нужен не как инспектор, а как свидетель. Он встал, и я увидела, как у него на спине, под тканью рубашки, шевельнулась лопатка — старый ожог, тот самый, который я вчера обвела в тетради. Роан Кель, мальчик, у которого украли имя. Взрослый мужчина, который пришел закрыть дом, где детей превращают в драконов. И мой единственный свидетель против Маркуса Дейна. Я достала из папки реестр и понесла вниз, и в кармане у меня лежали две половинки сломанного браслета, которые сегодня впервые должны были стать целым.

Он посмотрел на меня долго, без улыбки, без нажима, и я впервые разглядела в его лице ту самую трещину, которая появляется у людей, слишком долго проживших в чужом регламенте.

— Спокойной ночи, — сказал он и вышел.

Я сидела за свечой одна и слушала, как наверху скрипит половица, потом стихает, потом снова скрипит — он раздевался. Потом тишина, и