Хозяйка приюта для маленьких драконов - Александр Витальиев

В подвале пахло сырой землей и лавандой. Люк в оранжерею я открыла своим ключом, спустилась по приставной лестнице и зажгла свечу. Коробка стояла на прежнем месте, на тряпице, пахнущей травами, и я подняла крышку — одиннадцать браслетов, два со стертой гравировкой. Половинка Роана лежала отдельно, завернутая в чистую тряпицу, и я развернула ее, чтобы положить рядом с моей.

Стык совпал идеально. Я провела пальцем по линии соединения — металл к металлу, будто браслет никогда не ломали. На обеих половинах проступал один узор: еловая ветвь, звезда, три точки. Тот же рисунок горел на руке Олли, и я вспомнила, как его мать когда-то прижимала к себе мальчика в этой же оранжерее, прежде чем уйти навсегда. Руки у меня похолодели, и я положила соединенные половины обратно в коробку, накрыла тряпицей.

Вернулась на кухню, вымыла руки над тазом, вытерла полотенцем. Роан сидел за столом над инспекторским журналом, и когда я вошла, он закрыл его, но не спрятал — просто придержал ладонью обложку.

— Я проверила, — сказала я, садясь напротив. — Половинки сошлись. Узор совпадает с ожогом Олли и с браслетом вашего брата. Это не случайность, Роан. Это одна схема, и она старше, чем приют.

Он молчал, и я видела, как он перекатывает желвак.

— Маркус знал, — продолжила я. — Он подписал требование реестра за пять лет. Ему нужны не имена, ему нужны доказательства, что схема работала до моего приезда. Если он получит реестр, он уничтожит и вашу половину, и мою.

Роан убрал руку с журнала и посмотрел на меня так, будто я сказала вслух то, что он сам себе не разрешал.

— Значит, реестр не уйдет, — сказал он глухо. — Я задержу передачу до полудня, потом внесу запись о неотложной помощи и о вашем лечении. Пусть попробует забрать через совет.

— А если совет прикажет?

Нора гремела ковшиком у печи, и я поймала себя на том, что считаю ее движения — три наклона, два поворота, пауза. Это был дурной целительский рефлекс: считать чужие руки, когда собственные подрагивают.

Я убрала ладонь с его руки и отошла к столу, потому что в коридоре уже шаркали ногами дети. Между нами повисло то, что я не умела называть — то ли обещание, то ли счет, который нам предъявят в совете. Мне нужен был не жест, мне нужен был документ.

— Роан, — сказала я, не оборачиваясь. — Если вы завтра внесете запись о неотложной помощи, впишите туда и про браслет. Напишите, что половина узора совпала с браслетом из подвала и с ожогом воспитанника. Без этого ваша запись будет выглядеть как личная услуга женщине, которая нарушила клятву.

Он тихо выдохнул. Я слышала, как он придвинул к себе журнал и обмакнул перо.

— Илана Форд, — произнес он, и почерк у него был твердый, с наклоном, как у человека, которого учили писать под ревизией. — Лечение ожога воспитанника Олли. Основание — отсутствие свободной практики у целительницы, привязанной к дворцовой лечебнице. Повод — экстренный.

— Не «экстренный», — перебила я. — «Вынужденный». У «экстренного» в палате есть своя форма, у «вынужденного» нет.

Он поднял голову, и я увидела, как в его глазах мелькнуло что-то живое, похожее на уважение.

— Вы торгуетесь словами, как опытный поверенный, — сказал он негромко.

— Я торгуюсь словами, как целительница, которая однажды уже проиграла из-за неправильной запятой.

Он дописал строку, подписался, поставил дату. Потом промокнул чернила и повернул журнал ко мне. Запись читалась как приговор и как щит одновременно: моя фамилия, моя помощь, отказ от формы «экстренный» в пользу «вынужденный». Рядом с подписью он оставил пустую строку — для меня.

— Распишитесь как свидетель, — сказал он. — Тогда запись будет иметь вес, даже если совет решит ее оспорить.

Я взяла перо. Рука у меня не дрожала. Под подписью инспектора я поставила свою — медленно, чтобы каждая буква была моей, а не выданной палатой. Потом закрыла журнал и прижала ладонь к кожаной обложке. На обложке остался слабый отпечаток его ладони и мой, наложенный поверх.

В сенях послышались детские шаги, и в кухню ввалилась Тиса в накинутом на плечи одеяле, сонная, со следами подушки на щеке.

— Хлеб пахнет, — сказала она хрипло, не здороваясь. — И снег.

Роан встал, убрал журнал в кожаную сумку и повесил ее на гвоздь у двери — высоко, чтобы дети не достали. Это был жест человека, который только что поделился со мной властью, и я запомнила, на каком гвозде висит его честное имя.

Я не стала отвечать на его последние слова — не потому что нечего было сказать, а потому что Тиса уже тянула меня за рукав к печи, а за окном голос Норы сорвался на «Рыжик, слезь с перил», и дом требовал меня прежде, чем инспектор успеет додумать.

— Садись к столу, — сказала я ему через плечо. — Кофе сейчас будет, не уходи.

Он не ушел. Я слышала, как он отодвинул стул и сел, как скрипнула половица под его весом, и на одну секунду мне стало странно спокойно, будто этот человек действительно мог сидеть на моей кухне и пить мой кофе, и ничего бы за это не было.

Печь уже была растоплена Норой, вода в чугунке начинала посвистывать. Я достала из шкафчика жестяную банку с молотым корнем — настоящий, не подделка из нижнего города, остался от прежней хозяйки, и я берегла его как золото. Насыпала в глиняный кувшин, залила кипятком, накрыла тряпицей. Пока отвар настаивался, я нарезала хлеб, выставила масло в плошке, достала три чашки — для меня, для Роана, для Тисы. Остальных позову, когда позавтракают старшие.

Тиса забралась на лавку с ногами, подтянула колени к груди и смотрела, как я двигаюсь по кухне, как будто училась. Я заметила, что она не морщится, когда я режу хлеб, — значит, рука у нее больше не болела. Это было хорошо. Это было то, ради чего я вчера нарушила клятву.

Роан пил кофе молча, не торопясь, держал чашку обеими руками — пальцы у него были теплые, я видела по тому, как пар из чашки не оседал на костяшках. Он смотрел на мою кухню так, как смотрят на чужую работу, которую не собираются оценивать вслух, и это мне понравилось больше, чем любая похвала.

Потом на крыльце послышались шаги — тяжелые, неровные, и я узнала постукивание клюки о каменный порог. Брин. Только она так стучит — клюка,