Хозяйка приюта для маленьких драконов - Александр Витальиев

Он протянул мне половину браслета на ладони. Я достала из кармана свою. Стык был рваный, грубый, но когда я приложила обе части друг к другу, замок сомкнулся с тихим щелчком, как будто браслет ждал этого много лет.

В моей руке лежал целый браслет. Тяжелый, холодный, с еловой ветвью, звездой и тремя точками. Тот самый, что был на руке у его умершего брата. Тот самый, что совпадал с ожогом на руке мальчика, который сидел сейчас у меня на кухне и не мог произнести ни слова.

— Иди в дом, — сказала я. — И позови Олли.

— Я здесь, — сказал тихий голос за моей спиной.

Я обернулась. Олли стоял в дверях, босой, в длинной рубашке, и смотрел на браслет в моей руке. За ним, в глубине сеней, стояла Тиса и держала его за плечи. Марта Зейн — чуть поодаль, с подсвечником, хотя было светло. Нора — у печки, с полотенцем наготове.

Все они слышали. Все они видели.

— Олли, — сказала я. — Можешь подойти ко мне?

Он подошел. Медленно, осторожно, как ходят к краю обрыва. Я опустилась на одно колено, чтобы мои глаза были на уровне его глаз. Он смотрел на браслет, и в его взгляде было что-то, что я не сразу поняла, — тоска, смешанная со страхом.

— Мне будет больно? — спросил он.

— Нет, — сказала я. — Но будет странно.

Он кивнул. Я взяла его левую руку — ту, на которой от плеча до локтя вился ожог в форме еловой ветви. Кожа была красная, воспаленная, и рисунок на ней точно совпадал с гравировкой на браслете. Я приложила браслет к запястью Олли. Холодный металл лег на горячую кожу.

Роан шагнул ближе. Я почувствовала запах его рубашки — дым, хвоя, металл. Он положил руку поверх моей, и под его пальцами печать на груди нагрелась, завибрировала, пошла рябью.

— Говори, — сказал он.

Я набрала воздуха. Имя, украденное у него при рождении, имя, которое знала только я по рисунку на браслете, имя, которое когда-то произносил его брат.

— Эйдан, — сказала я. — Эйдан Вельт.

Олли вздрогнул. Браслет на его запястье вспыхнул коротким белым светом, и ожог на его руке начал бледнеть, отступать, собираться в тонкую линию у самой кромки кожи. Мальчик открыл рот, и я увидела, как шевелятся его губы, как дрожит подбородок.

— Я, — сказал он, и голос его был хриплым, незнакомым, но живым. — Я Эйдан. Я здесь.

Он заплакал. Тихо, без звука, как плачут дети, которые давно разучились плакать. Тиса за его спиной всхлипнула и крепче обняла его за плечи. Марта Зейн отвернулась к стене и перекрестилась. Нора уронила полотенце.

Роан убрал руку. Я почувствовала, как от его ладони пахнуло жаром — печать на его груди погасла, остыла, стала простым куском металла.

Третье действие.

— Все, — сказала я. — Все. Ты в безопасности.

Олли — нет, Эйдан — уткнулся лицом мне в плечо. Я обняла его, чувствуя под пальцами живую, теплую кожу, на которой больше не было ожога. Только тонкая, едва заметная линия, похожая на старый шрам.

Роан стоял рядом. Не уходил. Не смотрел на меня. Смотрел на свои руки, на которых больше не было ничего, кроме грязи под ногтями и мозолей от поводьев.

— Ты остался без должности, — сказала я.

— Я знаю, — ответил он. — Теперь я просто человек, которому некуда идти.

Я посмотрела на него поверх головы Эйдана. Он стоял в одной рубашке на ветру, бледный, усталый, и впервые за все дни я видела его таким, каким он был до инспекции, до малого совета, до всего — просто мужчина, который только что заплатил за чужого ребенка.

— Останешься, — сказала я. — Есть суп.

Он кивнул. Я поднялась с колен, держа Эйдана за руку, и повела всех обратно в кухню. На пороге остановилась, обернулась.

— Роан.

Он поднял на меня глаза.

— Спасибо.

Он не ответил. Только кивнул еще раз и шагнул следом за мной в дом, в тепло, в запах хлеба и лечебной травы, к столу, за которым его уже ждала миска.

Миска была теплая. Я поставила ее перед ним, и мои пальцы на мгновение задели его пальцы — сухие, шершавые, пахнущие холодным металлом. Он сел, и я впервые увидела, как мужчина в форме инспектора ест суп так, будто не ел двое суток. Марта Зейн подвинула ему хлеб. Нора молча подлила супу.

Эйдан сидел рядом с Тисой, и его новая левая рука, тонкая, со старым шрамом, который теперь был просто шрамом, лежала на столе возле моей руки. Он ел медленно, и я видела, как он каждые несколько секунд проверяет — может ли он сказать слово. Шептал «соль», «хлеб», «спасибо» — и сам пугался собственного голоса.

— Тише, — сказала ему Тиса. — Никто не отнимет.

Роан поднял глаза от миски.

— Марта, — сказал он. — Мне нужна бумага. Инспекторский журнал я оставлю здесь, но мне нужно написать заявление о сложении полномочий. Завтра я отнесу его в малый совет лично.

Марта Зейн поставила перед ним тетрадь и чернильницу.

— Сейчас? — спросила я.

— Сейчас, — ответил он. — Пока я не передумал.

Он писал долго, и я слышала, как скрипит перо. Я убрала миски, вымыла руки, перевязала Эйдану руку — уже не от ожога, а для привычки, чтобы он чувствовал мои пальцы на своей коже и понимал, что он в безопасности. Тиса ушла с ним наверх, и из-за двери спальни я слышала, как она шепчет ему его новое имя, по слогам, как учат маленьких.

Роан закончил. Подписал. Положил тетрадь на стол.

— Отнесешь? — спросил он.

— Нет, — сказала я. — Отнесешь сам. Ты теперь не инспектор, но все еще мужчина, который умеет держать слово. Малый совет должен увидеть твое лицо, а не мои руки.

Он кивнул.

— Тогда утром, — сказал он. — Я поеду в город.

— Сначала покажи мне свою спину, — сказала я.

Он замер. Я видела, как у него побелели костяшки пальцев, сжимавших край стола.

— Это не обязательно, — сказал он.

— Я не спрашиваю, обязательно ли, — сказала я. — Я говорю, что мне нужно увидеть ожог, прежде чем ты уедешь в город. У нас в подвале лежит одиннадцатый браслет со стертой гравировкой, и если этот ожог — твой, то я хочу знать это сейчас, а не через неделю.

Он молчал. Нора уронила полотенце во второй раз за вечер.

— Подожди, — сказала она. — У него тоже?

Я обернулась к ней.