Хозяйка приюта для маленьких драконов - Александр Витальиев

в ящик и закрыла его обеими руками, чтобы он не видел, как дрогнули пальцы. Марта у печки перестала мешать суп, и деревянная ложка замерла в ее кулаке. Роан не двинулся с места, только чуть сильнее сжал край чернильницы, и я услышала, как стукнуло стекло о дерево. Я подняла голову и посмотрела на Ларса так, как целитель смотрит на рану, которую ему показывают против воли.

Ларс. Вы прочитали четыре письма. Вы видели, что мое увольнение подписано человеком, который потом приписал к нему свою фамилию. Вы держали в руках копию, в которой изменена дата. Скажите мне, что именно вы запишете в протокол: что я нарушила клятву, или что палата нарушила закон, вышвырнув меня на улицу без печати?

У него на скулах выступил румянец, и я поняла, что он не спал эту ночь. Не от страха, от совести. Чиновник с недавним шрамом и слишком чистыми ногтями, которого послали закрыть чужой дом, а он сидит за чужим столом и видит, как на этом столе лежат документы, против которых его предписание не стоит ничего.

Я запишу, что вы получили предписание, отозвались на него лично и предъявили четыре документа, которые вызывают сомнение в законности увольнения, сказал он и сам испугался собственных слов.

Роан подвинул к нему чистый лист и подал перо. Ларс взял его, и я увидела, как перо пошло по бумаге сначала неровно, потом ровнее. Я встала, потому что не могла сидеть, пока чужой человек решает мою судьбу, и подошла к печке, где Марта держала ложку на весу. Марта, суп сейчас скиснет. Она кивнула и начала мешать, но глаза у нее были мокрые, и она не прятала это от меня.

Я обернулась к столу и увидела, что Роан сидит так близко к Ларсу, что его плечо почти касается чужого плеча. Я знала, что он делает. Он не защищал меня, он молча показывал чиновнику, что в этом доме за столом сидит не одна целительница без печати, а бывший инспектор короны, который добровольно отдал свою печать за чужого ребенка. Роан смотрел на Ларса, и Ларс это видел, и я впервые поняла, как тяжело быть человеком, который только что расписался в собственной честности.

Ларс Вельт, сказала я, не повышая голоса. Вы сейчас пишете не для Маркуса Дейна. Вы пишете для того чиновника, которым хотите быть через двадцать лет. Если вы закроете глаза сегодня, эта подпись ляжет вам на совесть, как ожог, и никакая мазь не снимет.

Он поднял голову, и я увидела в его глазах то, что видела только у пациентов перед обмороком: страх и облегчение одновременно. Он дописал последнюю строку, положил перо и посмотрел на меня, и я поняла, что он сделал свой выбор.

Я возьму ваш протокол с собой, сказал он. И я подам его через канцелярию с пометой о разногласии с предписанием. Это все, что я могу сделать сегодня. Больше у меня нет полномочий.

Это больше, чем вам позволят сохранить, сказала я и впервые за этот день протянула ему руку не через стол, а через воздух. Он пожал ее, и я почувствовала, какая у него холодная и влажная ладонь, и какие у него честные пальцы, которые еще не научились лгать.

Когда Ларс ушел, я села на лавку и впервые за утро почувствовала, как болят плечи. Роан стоял у двери и смотрел мне вслед, и я знала, что он не подойдет, потому что сейчас нельзя, и от этого его молчание было тяжелее любого прикосновения. Марта поставила передо мной миску супа, и я поняла, что пахнет он уже не тревогой, а просто хлебом и картофелем, и это пахло домом.

Я подняла миску обеими руками, и пар обжег мне переносицу. Хлеб был теплый, картофель сладковатый, и впервые за утро горло не сопротивлялось глотку. Роан стоял у двери и не садился, и я поняла, что он ждет, пока я сама его позову, потому что этот дом больше не его юрисдикция, а мой. Марта Зейн у печки вытерла фартуком мокрые глаза и поставила перед ним вторую миску, не спрашивая разрешения, и я увидела, как он чуть дрогнул, когда деревянный край коснулся стола.

Садись, сказала я. Ты сегодня ел в последний раз, когда стоял на крыльце у палаты опеки.

Он сел напротив, и колени наши под столом едва не столкнулись, но я убрала ногу раньше, чем он это заметил, и сделала вид, что поправляю сапог. Миска у него была та же, из которой ел Ларс, и я подумала, что надо будет потом вымыть ее отдельно, не из брезгливости, а потому что так правильно. Руки у него пахли чернилами и тем чужим одеколоном, который я уже научилась узнавать за версту, и я положила ложку, чтобы не смотреть на его пальцы.

Я должен отвезти заявление в малый совет завтра на рассвете, сказал он. Открыто, через канцелярию, с подписью и печатью, которая уже ничего не значит. Я хочу, чтобы вы знали, что я еду один и без охраны.

Я кивнула и не стала спрашивать зачем, потому что за этим скрывалось то, чего я не хотела слышать за столом: что без печати он становится мишенью для тех, кому мы сегодня перешли дорогу. Марта налила ему кипятку, и он обхватил кружку так, будто она была единственным теплом, которое у него осталось. Я почувствовала укол стыда, потому что сама так же держала свою первую кружку в подвале дворцовой лечебницы, когда меня выставили за дверь без выходного.

Тебе нужна лошадь, сказала я. У Марты есть знакомый конюх на Старой Меже, он не спрашивает документов, если платят за две недели вперед.

У меня есть, сказал он. Я продал повозку еще вчера вечером, чтобы купить муку и соль.

Я перестала жевать. Мука была моей мукой, соль была моей солью, а он заплатил за нее из чужого кармана, и от этого у меня защипало в глазах, хотя я не собиралась плакать при нем второй раз за утро. Марта отвернулась к печке, и я была ей благодарна за это больше, чем за горячий суп.

Спасибо, сказала я и впервые сказала это вслух, глядя ему в переносицу, потому что в глаза смотреть было рано.

Он кивнул, и я увидела, как у него напряглись жилы на шее, когда он проглотил эту короткую фразу вместе с супом. Мы сидели молча, и молчание было уже не