Хозяйка приюта для маленьких драконов - Александр Витальиев

— Мама.

Нора вздрогнула, опустила руки и посмотрела на него. Олли сказал это снова, громче, голос сорвался. Я положила ладонь ему на затылок и почувствовала, как у него под пальцами дрожит шейная мышца. Он говорил. Впервые при мне, кроме собственного имени.

Из сеней раздались шаги. Роан вошел в кухню и остановился у порога. Он посмотрел на Нору, на Олли, на мою руку у мальчика на затылке. В руках у него была та же жестяная туба с гербовой нашлепкой, и он держал ее бережно, как грамоту.

— Ты записала его имя, — сказал он. — Я слышал.

— Записала. И твое тоже. Если ты когда-нибудь уйдешь из этого дома и сделаешь вид, что нас не было.

Он качнул головой. Не споря, не соглашаясь. Принимая как факт. Потом положил тубу на стол рядом с книгой и сел на табурет напротив Норы.

— Ларс Вельт привезет подтверждение подписи Маркуса к полудню. Если я не отдам ему тубу до этого срока, малый совет узнает, что я сам задержал передачу. Это конец моей должности, Илана. Я готов.

Я подняла голову. В кухне стало тихо. Марта замерла с подсвечником. Нора вытерла лицо передником и смотрела на Роана так, как смотрят на человека, который только что положил на стол чужую жизнь и свою рядом. Я взяла тубу, повертела в руках. Внутри шуршала бумага, и запах был сухой, канцелярский, с нотой старых чернил.

— Нет, — сказала я. — Ты отдашь тубу Ларсу. Вскроете вместе, при мне и при Марте. Если подпись поддельная, Ларс увидит первым. Если настоящая, малый совет узнает, что Маркус Дейн продал реестр имен дому Вейсс. В обоих случаях это уже не твоя вина. Это его.

Роан смотрел на меня долго, и я видела, как у него на скулах проступила бледность. Он не ожидал, что я буду его спасать. Я и не собиралась. Я спасала детей, а его спасло то же решение, потому что иначе дети остались бы без свидетеля.

— Хорошо, — сказал он. — К полудню. Я поеду с тобой.

Я кивнула и поставила чайник. В печке потрескивали угли. Нора все еще плакала, но уже тише, держа Олли за руку. У мальчика на запястье подсыхала мазь, и я знала, что к полудню ожог отойдет еще на палец от сердца. Имя держало.

Чайник зашумел, пар потянулся к потолку, оседая на закопченных балках мелкими каплями. Я сняла его с крюка, разлила по чашкам. Кипяток ударил в лицо запахом полыни и сушеного шиповника. Нора взяла чашку двумя руками, запястья дрожали. Олли прижался к ее боку и не отпускал, и я впервые подумала, что этот мальчик, может быть, помнит больше, чем говорит.

Роан сидел напротив и пил молча. Он держал чашку левой рукой, а правой все еще касался кармана рубашки, где лежал его платок с чужими духами. Я промолчала.

— Мне нужно в подвал, — сказала я. — За коробкой с браслетами. Я хочу показать Норе узор, который совпадает с ожогом ее сына.

Роан поставил чашку.

— Я понесу.

— Я сама. Там скрипкая лестница и узкий лаз. Не хочу, чтобы ты свернул себе шею в моем подвале до полудня.

Он усмехнулся, коротко и криво. Я отвернулась, чтобы он не заметил, как у меня дернулась бровь.

Я спустилась в подвал, зажгла огарок свечи и отодвинула люк. В углу стоял сундук, обитый жестью, с тусклой нашлепкой герба дома Вейн. Я достала тряпицу, развернула и пересчитала браслеты. Одиннадцать целых, двенадцатый сломанный. Тот, что с еловой ветвью, звездой и тремя точками, я положила отдельно, в карман передника. Когда поднялась, в кухне пахло свежим хлебом, и Нора уже не плакала. Она стояла у печки и месила тесто, на лице та сосредоточенная ярость, с которой пекут хлеб женщины, которым не на кого больше положиться.

Я выложила браслет на стол. Нора подошла, вытерла руки и взяла его. Лицо стало белым.

— Это его, — сказала она. — Ларри носил такой же. Ему было три, когда его привезли. Он спал в этой штуке, не снимая. Я думала, это простое украшение, медное, на счастье.

— На счастье, — повторила я. — Только это не украшение. Это его имя, выбитое в металле. Без него он не заговорит, пока я не верну ему имя другим способом. А способ только один, и ты его уже видела.

Роан кашлянул. Я повернулась к нему. Он стоял у стены, на скулах проступила бледность, голос был ровный.

— Покажи ей мой, — сказал он. — Пусть знает.

Я достала из кармана второй браслет, тот, что упал со стола в ночь, когда я провела пальцем по ожогу у него на спине. Еловая ветвь, звезда, три точки, последняя точка стерта. Нора посмотрела на браслет, потом на Роана, потом на меня.

— Это чей? — спросила она.

— Его, — сказала я. — У него на спине ожог такой же формы. Он сам мне показал.

Нора отступила от стола. Марта перекрестилась и пробормотала что-то про святую воду. Олли подошел к столу, взял браслет с еловой ветвью и надел на запястье Норы, поверх рукава. Он посмотрел на меня, и я увидела в его глазах то, что бывает у детей, когда они впервые пробуют мед вместо горечи.

— Не надо, — сказала Нора. — Он маленький, уронит.

— Не уронит, — сказала я. — Он помнит, как его носил.

Олли кивнул и отошел к двери. На лице та же стыдливая улыбка, что и утром, когда я положила ему руку на затылок. Я чувствовала, как у меня сжимается горло. Не сейчас. До полудня три часа, а в тубе лежит чья-то поддельная подпись, и Ларс Вельт вот-вот принесет мне либо правду, либо новую ложь.

Я взяла чашку, допила чай и поставила в раковину. Роан смотрел на меня, и я поймала его взгляд. В нем не было ни жалости, ни расчета. Просто внимание человека, который понимает, что ему предстоит сделать то, от чего нельзя отступить.

— Поедешь со мной к воротам, — сказала я. — Когда приедет Ларс.

— Поеду.

Я кивнула и пошла в сени. За спиной Марта гремела противнями, Нора месила тесто, а Олли стоял у двери и держал браслет матери на ее рукаве, как будто боялся, что он исчезнет, если он отпустит.

К полудню у ворот стоял Ларс Вельт, лицо серое, как у человека, который всю ночь читал чужие письма. Лошадь под ним переступала ногами, на крупе блестела