Хозяйка приюта для маленьких драконов - Александр Витальиев

Я вытерла руки о передник, не спуская глаз с тубуса. Бумага внутри шуршала, как сухая трава. Олли спрыгнул со стола, подошел ко мне, встал у бедра, и я положила ладонь ему на макушку. Роан смотрел на мою руку, и у него дрогнула челюсть.

— Подождет до полудня, — ответила я. — Сначала завтрак. Потом работа.

Нора поставила перед нами две миски. Похлебка была жидкая, с луком и чечевицей. Олли взял ложку, и я впервые увидела, как он ест сам, без помощи. Рука дрожала, но он справлялся. Роан сел напротив, его колени почти касались моих под столом. Я не отодвинулась.

Стук в дверь раздался, когда мы доедали. Марта пошла открывать и вернулась бледная, с запиской в руке. Сложена вчетверо, на сгибе — капля воска с оттиском: два скрещенных пера и змея над ними, знак дома Вейсс.

— Из дома Вейсс, — сказала Марта. — Торговый агент. Ждет у ворот. Говорит, у него дело к хозяйке приюта.

Я сложила руки на столе. Роан поднялся, его стул скрипнул по полу.

— Я пойду с тобой, — сказал он.

— Нет. — Я встала сама. — Это мой дом. И моя забота. Ты останешься с Олли.

Он посмотрел на меня долго, потом кивнул и сел обратно. Я взяла кожаную папку, прижала к бедру и вышла в сени. У двери пахло сыростью и чужим одеколоном с нотой полыни. Я повесила фартук на крючок, одернула платье и открыла дверь.

У крыльца стоял мужчина в дорогом пальто, с тростью и кожаной папкой подмышкой. Лицо гладкое, ухоженное, как у людей, которые никогда не работали руками. На груди серебряный значок — вепрь на синем поле, герб дома Вейсс. Он поклонился.

— Хозяйка приюта? Я привез предложение о родственной опеке. Дом Вейсс готов принять двух детей, с приданым и обучением. Расписка нужна сегодня.

Я смотрела на него и не двигалась. В папке у меня лежали пять бумаг, и каждая была о моей жизни и о жизнях детей, которых этот человек хотел купить за серебро.

— Нет, — сказала я. — Дети остаются в приюте. У них есть имена, и они им принадлежат.

Мужчина поднял бровь.

— Имена, — повторил он. — Какие имена? У сирот нет имен.

Я достала из папки учетную книгу приюта, открыла на чистой странице и записала его имя крупными буквами: «Торговый агент дома Вейсс». Под именем приписала дату и время, поставила крест внизу страницы и показала ему запись.

— Теперь есть, — сказала я. — И у вашего дома тоже. Передайте хозяину: я знаю, кому вы продавали браслеты. Передайте Маркусу Дейну: я знаю, кто подписал приказ о моем увольнении. Передайте всем, кто стоит за вашей спиной: у меня двенадцать имен и расписка прежнего смотрителя. Я приду за каждым.

Мужчина побледнел, отступил на шаг и забыл поклониться. Я закрыла книгу, прижала к груди и закрыла дверь. Замок щелкнул. За стеной Олли рассмеялся — тихо, с закрытым ртом, но смеялся. Впервые за все время, что он жил в этом доме.

Роан стоял у окна в кухне и смотрел на меня. Я не знала, сколько он слышал. Я знала только, что у меня в руках книга, в которой впервые записан чужой грех, а не мой.

Я прислонилась к косяку и дослушала шаги. Каблуки у агента были городские, тонкие, стучали по обледенелой плите двора неровно, как будто он торопился и боялся оглянуться. У крыльца споткнулся, выругался шепотом, звук потонул в снежной тишине.

В сенях пахло полынью и чужим одеколоном. Я открыла верхний ящик комода, достала чистую тряпицу, намочила уксусом и протерла дверную ручку, потом косяк и крючок, на котором висел фартук. Чужой запах въедался в дерево, а я терпеть не могла чужих запахов в своем доме. Когда тряпица стала серой, сполоснула ее и повесила сушиться.

Из кухни тянуло дымом и чечевицей. Марта стояла у печки с подсвечником, в котором горела тонкая свеча. Нора мыла котлы, вода в корыте была черной от сажи. Олли сидел на полу у двери в кухню, прислонившись спиной к косяку, и перебирал в пальцах деревянную лошадку, которую ему вырезал кто-то из старших детей. Он поднял голову, увидел меня и улыбнулся одним уголком рта, стыдливо и быстро.

— Ушел? — спросила Марта.

— Ушел. И не вернется до вечера. А если вернется, я снова запишу его имя, и уже на новой странице.

Я положила книгу на стол, раскрыла на записи, которую сделала на крыльце. Почерк был крупный, корявый, с нажимом, как будто я вбивала каждое слово в бумагу. Марта подошла, наклонилась близоруко, прочитала вслух и перекрестилась. Нора уронила ковш в корыто, звук получился тяжелый.

— Что он хотел? — спросила Нора. Голос дрогнул.

— Детей, — сказала я. — Двоих. С приданым и обучением. За серебро, которое они отдадут хозяину дома Вейсс, а не мне.

Нора опустила руки в корыто и не вынула их. Вода пошла пузырями от мыла. У нее на шее висел медальон с чужим именем, которое она носила, не зная, что оно краденое. Марта перехватила мой взгляд и качнула головой: не сейчас, не при ребенке.

— Сейчас, — сказала я тихо. — У меня нет времени ждать удобной минуты. У Олли на руке ожог в форме еловой ветви. У твоего сына такой же. Если мы не скажем правду сегодня, завтра кто-то из этих детей уйдет в чужой род с чужим именем на медальоне.

Нора вынула руки из воды, вытерла о передник и села на табурет. Лицо стало белым, как мука.

— Какой ожог? — спросила она. — У Ларри ожог с рождения, на лопатке. Говорят, след от горшка, которым его облили в приюте.

Я подошла к ней, взяла за плечо и повернула так, чтобы Марта видела. Потом осторожно подняла ворот ее платья. На ключице, у самой шеи, вился тонкий шрам в форме еловой ветви, почти белый, старый. Марта ахнула. Я провела пальцем по рисунку и почувствовала под кожей слабый жар, как угли под пеплом.

— Это не ожог от горшка, — сказала я. — Это печать. На браслете, который украли у твоего сына, когда его сюда привезли. Без браслета он не заговорит, пока я не верну ему имя. С браслетом и ожог уйдет.

Нора закрыла лицо руками и заплакала. Не громко, без надрыва, а так, как плачут женщины, которые привыкли плакать в корыте, чтобы никто