Хозяйка приюта для маленьких драконов - Александр Витальиев

Наверху скрипнула половица, и я подняла голову. Дети проснулись, и это значило, что через минуту начнется обычная работа: перекличка, завтрак, перевязки, проверка ожогов, и что я должна встать и пойти к ним, потому что без меня они боятся. Я отодвинула миску и встала, и Роан тоже встал, и мы оказались слишком близко в проходе между столом и лавкой, и я почувствовала на своей щеке тепло его дыхания, пахнущего хлебом и чернилами. Он не отступил, и я не отступила, и секунда растянулась так, что я услышала, как стучит его сердце, или мне показалось, что услышала.

Нора пришла, сказала я тихо, и это было одновременно правдой и спасением.

Он отступил на полшага, и я увидела, как дрогнули его губы, будто он хотел сказать что-то и раздумал. Нора действительно стояла в дверях кухни с полотенцем на плече и смотрела на нас так, словно знала все, что мы оба не умели произнести, и я мысленно пообещала себе поговорить с ней позже, когда будет время и когда я сама пойму, что именно между нами только что произошло.

Дети ждут, сказала Нора. Олли не ест, пока вас не увидит.

Я кивнула и пошла к лестнице, и Роан пошел за мной, и его шаг звучал за моей спиной ровно и тяжело, как обещание, которое он мне пока не дал.

Утро началось с того, что в дверь постучали. Не кулаком, не палкой, а костяшками пальцев, сухо и коротко, как будто человек на крыльце считал удары. Нора метнулась к окну, прижала ладонь к стеклу, и я увидела, как побелели костяшки. За воротами стоял человек в сером дорожном плаще, с маленькой печаткой на воротнике, и рядом с ним двое стражников в мундирах палаты опеки, но без наших, городских, наши знают меня в лицо.

Я вытерла руки о передник, посмотрела на Роана. Он стоял у стены, и я впервые увидела, как у него осели плечи, когда он понял, что я смотрю не на него, а на дверь. Его печать теперь ничего не значила, и человек за воротами знал это лучше нас.

Открывай, сказала я Норе. И принеси из кладовой три чистые чашки, не из тех, из которых мы пили вчера.

Нора кивнула и побежала, а я подошла к столу, выдвинула ящик и положила перед собой кожаную папку. Пять бумаг, каждый лист на месте, каждый сгиб разглажен утюгом, потому что я знала, что эту папку однажды откроют чужие руки. Марта Зейн вошла следом за мной, молча поставила чайник на плиту и встала у печки, сложив руки под фартуком, и я была ей благодарна за то, что она не спрашивает, потому что спрашивать сейчас было бы лишним.

Человек вошел без приглашения, и я узнала его по глазам, прежде чем узнала по лицу. Маркус Дейн, мой бывший наставник, советник палаты опеки, тот самый человек, который подписал мое увольнение и приписку к копии, не глядя мне в глаза. Он был ниже, чем я помнила, и руки у него были мягкие, учительские, с чернильным пятном на среднем пальце, и от этого пятна у меня свело челюсть.

Хозяйка, сказал он, и я услышала в этом слове привычку называть меня чужим титулом, как будто я всегда была для него только функцией, а не именем.

Садитесь, Маркус Дейн, сказала я и не назвала его наставником, потому что это слово сегодня стоило дороже, чем он мог заплатить.

Он сел напротив меня, и я положила ладонь на папку, не раскрывая, и он увидел, как я это сделала, и я увидела, как он это увидел. Роан остался стоять у стены, и я знала, что он не сядет, потому что сейчас это стол переговоров, а не стол ужина, и за этим столом у него нет места.

Я привез вам предписание, сказал Маркус, и голос его звучал так, как звучат голоса людей, которые привыкли, что им не перечат. Приют Вейн подлежит передаче под опеку палаты в связи с нарушениями, выявленными в ходе инспекции. Дети будут распределены по лечебницам, имена запечатаны как утраченные, дело закрыто.

Он положил на стол лист с гербовой печатью, и я увидела, как блеснула печать, и как Марта у печки закрыла глаза, и как Нора в дверях забыла про чашки. Я посмотрела на лист, потом на Роана, потом на Маркуса, и я знала, что если я сейчас промолчу, этот лист станет правдой, а если я сейчас заговорю, он станет ложью.

Я положила ладонь на предписание, не убирая папки.

Маркус Дейн, сказала я, вы подписали мое увольнение без печати палаты. Вы приписали к копии письма свою подпись, не вызвав меня на совет. Вы передали ключи от приюта за сутки до инспекции, чтобы я не успела проверить реестр. И вы сейчас сидите за моим столом и требуете отдать детей, которых вы даже не пересчитали.

Он моргнул, и я увидела, как у него дернулась щека. Роан у стены выдохнул, тихо, как человек, который впервые за долгое время услышал то, что и так знал, но боялся назвать.

Вы обвиняете советника палаты, сказал Маркус, и голос его стал выше, потому что я попала в то место, где у него кончалась уверенность.

Я называю вещи своими именами, сказала я. И если вы хотите закрыть приют, вы сначала объясните палате, почему в подвале двенадцать браслетов с именами, которые вы считали утраченными.

Марта Зейн поставила перед ним чашку, и чашка звякнула о блюдце, и этот звук был единственным, что осталось в комнате, когда я замолчала. Маркус посмотрел на чашку, потом на меня, и я увидела в его глазах то, что видела только один раз в жизни, у пациента, который понял, что его обманули: страх, смешанный со стыдом, и желание попросить прощения, которое он никогда не произнесет вслух.

У вас нет полномочий, сказал он, и голос его осел.

У меня есть кожаная папка, сказала я. И в ней пять бумаг, которые вы подписали и не вспомнили. Если вы хотите забрать детей, забирайте вместе с подписями.

Я подвинула папку к нему по столу, и он не взял ее, и я увидела, как побелели костяшки его пальцев на коленях. Роан шагнул от стены, и я почувствовала, как воздух между