Хозяйка приюта для маленьких драконов - Александр Витальиев

— Нора, — сказала я. — Ты что-то знаешь?

— У моего сына, — сказала она, — тоже ожог. На спине. С рождения. Я думала, это родовая метка.

Мы смотрели друг на друга. Роан медленно поднялся из-за стола, и я увидела, как у него дрогнули плечи. В кухне стало очень тихо, только потрескивали дрова в печке.

— Сними рубашку, — сказала я ему. — И ты, Нора, разбуди своего сына.

Он посмотрел на меня. В его глазах не было ни злости, ни согласия — только усталость человека, который слишком долго держал чужую тайну в своем теле.

— Хорошо, — сказал он.

Он расстегнул ворот. Я увидела, как белая ткань соскальзывает с его плеч, и под ней — старый, побелевший ожог в форме кольца со стертой гравировкой. Я достала из кармана свой платок — его платок, с инициалами Р. К. — и положила рядом с ожогом. Рисунок не совпал. Совпало другое — форма кольца, толщина линии, способ, которым кожа зарубцевалась.

— Двенадцатый, — сказала я. — Роан, у тебя двенадцатый браслет. Не одиннадцатый.

Он закрыл глаза.

— Я думал, это родовая метка, — сказал он. — Мать говорила, что это отметина нашего рода. Я никогда не видел браслета на своей руке.

— Потому что его сняли при рождении, — сказала я. — И продали.

Нора тихо плакала у печки. Ее сын, заспанный, в длинной рубашке, стоял в дверях и смотрел на нас. У него на спине, как она и сказала, тоже была отметина. Не кольцо — еловая ветвь.

Я достала из кармана вторую половину браслета.

— Иди сюда, — сказала я мальчику. — И ты, Роан, тоже. У нас в подвале лежат двенадцать браслетов. Мы откроем их все.

Он шагнул ко мне. Его плечо коснулось моего, и я почувствовала, как он дрожит.

Глава 7 Разговор после совета

Я пересчитывала мешки с мукой, когда стук в ворота прозвучал слишком ровно — не кулаком, не ладонью, а костяшкой согнутых пальцев, как стучат люди, которым не отказывают. Марта подняла голову от теста, вытерла руки о передник и посмотрела на меня, не спрашивая. Я сама пошла к воротам, потому что хозяйка приюта встречает чужих у своей калитки, а не прячется за спиной кухарки.

За калиткой стоял молодой чиновник в сером сукне палаты опеки, с кожаной папкой и тонкой цепью на шее — знак помощника поверенного, не больше. Шрам у него на подбородке еще не разгладился, значит, недавний. Цепь пока новая, без вмятин от ключей. Значит, повышение тоже недавнее. Он снял шляпу, и я увидела, что у него слишком прямой пробор и слишком чистые ногти для человека, который пришел ко мне с проверкой.

Целительница Илана Форд, я поверенный палаты опеки при особых поручениях, Ларс Вельт. Имею предписание убедиться, что вы получили уведомление о приостановке свободной практики и не ведете прием без подтверждения клятвы.

Он говорил так, будто заучивал эти слова с вечера. Я смотрела на него и думала не о нем, а о Маркусе. Маркус Дейн любил посылать молодых, потому что молодые не задают лишних вопросов и не спорят, пока им не покажут бумагу с печатью. Я не шелохнулась.

В каком качестве вы здесь, Ларс? Как свидетель нарушения или как лицо, уполномоченное принять мою жалобу?

Он моргнул. Пальцы на папке сжались сильнее, потом разжались. За его спиной стоял стражник с алебардой, но стражник смотрел в сторону, и я поняла, что его сюда поставили не для ареста, а чтобы выглядело солиднее. Я сделала шаг назад, оставив калитку открытой.

Заходите. У меня как раз кипит вода для лечебного отвара, и я хочу, чтобы вы видели, чем я занимаюсь. А потом мы сядем за стол и я покажу вам пять бумаг, которые объяснят, почему ваше предписание — не закон, а просьба человека, который боится, что его имя всплывет наконец в моей книге.

Ларс Вельт переступил порог, и я увидела, как у него дрогнула рука, когда он передавал мне копию предписания. Бумага пахла клеем и чужими чернилами. Я подняла ее двумя пальцами, как поднимают улику, и понесла в сени, где на подоконнике уже лежала моя кожаная папка. Роан стоял у двери в кухню, и я впервые обрадовалась, что он здесь. Не потому что он защитит меня, а потому что я хотела, чтобы он слышал каждое слово.

Марта, три чашки. Нора, посади детей в дальней комнате, чтобы их не пугали именами, которые им не принадлежат. А вы, Ларс, садитесь вот здесь, у окна, чтобы свет падал на бумагу, а не на ваше лицо. Мне нужно видеть, как вы читаете.

Он сел. Я выложила перед ним четыре письма в том порядке, в каком они были написаны: сначала о передаче ключей за сутки, потом о подделке подписи, потом мое увольнение, потом приписку Маркуса. Пальцы у него дрожали, когда он перебирал листы, и я поняла, что он не знал. Ему дали только верхнюю справку, а про остальное он слышал впервые. Роан подвинул к нему чернильницу и чистый лист, и я увидела, как Ларс посмотрел на эту чернильницу, как на приглашение, которое нельзя не принять.

Пишите, Ларс. Имя, дату, должность и то, что вы увидели и услышали в приюте Вейн сегодня утром. Я не прошу вас решать за меня, я прошу вас записать то, что вы видите. Этого пока хватит, чтобы ваш начальник не смог сказать, что он не знал.

Я подлила ему кипятку, и пар пошел между нами, как белая честная граница. Роан сел напротив и не произнес ни слова, но я видела, как его рука легла на стол рядом с моей, и не убрал, и я позволила себе на минуту поверить, что в этом доме впервые за долгое время есть кто-то, кто молча стоит на моей стороне. Ларс Вельт выводил первую строку, и я впервые за месяц не чувствовала себя одной.

Я считала ложки в ящике, когда услышала, как Ларс Вельт перестал писать. Не подняла головы, потому что знала, что он сейчас скажет, и хотела, чтобы эти слова упали в тишину, а не в мою протянутую ладонь.

Целительница Илана Форд, ваша лицензия приостановлена решением палаты от третьего дня сего месяца. Любое лечение, даже перевязка, даже отвар, считается нарушением клятвы. Я обязан составить протокол.

Я положила ложку обратно