Хозяйка приюта для маленьких драконов - Александр Витальиев

— Барин Кель здесь? — спросила Брин вместо приветствия, не поднимая глаз. На ней было надето пальто мужа, стянутое поясом, и платок, из-под которого торчали седые пряди. В руке она сжимала узелок.

— Здесь, — сказала я. — Что случилось?

Она вошла, не раздеваясь, прошла в кухню, остановилась у двери и посмотрела на Роана. Он встал. Они смотрели друг на друга несколько секунд — она на него снизу вверх, он на нее сверху вниз, — и я поняла, что они уже встречались. Не здесь, не в этом доме, но встречались. Возможно, в палате, когда оформляли опеку над Олли, возможно, раньше, когда забирали внука.

— Мальчик мой, — сказала Брин, обращаясь ко мне, но не сводя глаз с Роана. — Которого забрали. Ты обещала, что придешь ко мне вечером, и не пришла. Я пришла сама. У меня в узелке его рубашка — трехлетняя, с меткой на вороте. Если нужна ткань, чтобы сверить с браслетом, — она здесь.

Она развернула узелок на столе. Внутри лежала детская рубашка — выцветшая, с медной заплаткой на локте, и на вороте, у самого края, было вышито «Р. К.». Метка. Роан сделал шаг к столу, но остановился. Я видела, как у него побелели костяшки на чашке, которую он все еще держал.

— Брин, — сказала я тихо. — Сядь. Кофе сейчас принесу.

— Не надо мне кофе, — отрезала она. — Мне надо знать, вернут ли мне имя моего внука, или мне опять идти в палату и слышать, что я старая и ничего не помню.

Тиса соскочила с лавки и подошла к Брин, встала рядом, не сказав ни слова. Просто встала, как встают рядом со взрослым, которому больно, когда сами знают, как это больно.

Роан поставил чашку. Я видела, что он собирается с мыслями, и по выражению его лица — нет, не по выражению, по тому, как он чуть прищурился, — поняла, что он сейчас скажет правду. Не всю, но ту часть, которую может.

— Брин, — сказал он. — Вчера я забрал половину браслета у Иланы. Сегодня я отдам обе половины в королевскую канцелярию, потому что эта улика больше, чем улика, — это имя твоего внука, и оно украдено. Я не могу вернуть имя сам, у меня нет такой власти. Но я могу удостоверить, что браслет принадлежит ему, и тогда инспектор короны откроет имя в присутствии целителя. Это путь. Он не быстрый.

Брин смотрела на него и молчала. Потом она подняла узелок с рубашкой и протянула мне.

— Возьми ткань, — сказала она. — Сверь с браслетом. Если совпадет — я готова ждать. Если не совпадет — я пойду жаловаться в малый совет, и пусть меня там выслушают.

Я взяла рубашку. Ткань была тонкая, домашняя, и я почувствовала под пальцами ту же медную нитку, которой был обшит браслет. Метка «Р. К.» была вышита той же рукой, что гравировка на браслете. Не совпадение — работа одной мастерицы.

Я посмотрела на Роана. Он кивнул.

— Тиса, — сказала я. — Принеси с полки браслет. Тот, с еловой ветвью.

Тиса принесла браслет, положила на стол рядом с рубашкой. Медная нитка на вороте и медная кайма на браслете — одного оттенка, одного плетения. Я приложила ткань к металлу, и обе вещи легли так, будто их никогда не разделяли. Брин выдохнула, и я услышала, как у нее дрогнул воздух в груди.

— Совпало, — сказала я. — Брин, совпало.

Она села на лавку, не спрашивая разрешения, и закрыла лицо руками. Тиса тут же обняла ее, прижалась щекой к плечу, и я увидела, как по спине у Брин прошла дрожь. Роан отвернулся к окну и стоял так, пока Брин не убрала руки от лица.

— Я обещала прийти вечером, — сказала я ей. — Я приду сегодня, после того как отвезу бумаги в палату. Часа в четыре, не позже. И ты пойдешь со мной, если хочешь. Тебе не надо больше ходить одной.

Брин встала, забрала узелок — рубашку она оставила на столе — и пошла к двери. У порога она остановилась и сказала, не оборачиваясь:

— Барин Кель. Мальчик мой сгорел в четыре года. Если ваш брат выжил — скажите ему, что бабушка ждет.

И вышла. Я слышала, как ее клюка застучала по крыльцу, потом по утоптанному снегу, потом стихла.

Роан не обернулся. Я подошла к нему, встала рядом, не касаясь, и мы оба смотрели в окно, где на лавке в саду лежали три детские шапки, забытые, белые от снега.

— Она не ошиблась, — сказал он наконец. — Брин. Мой брат сгорел. Браслет в подвале — его.

Я не ответила. Я положила рубашку на браслет, накрыла тряпицей и убрала в шкафчик, в верхний ящик, где хранила свои инструменты. Потом повернулась к нему.

— Кофе остыл, — сказала я. — Я сделаю еще.

— Не надо, — сказал он. — Мне пора. Я обещал быть в канцелярии к десяти.

Он надел перчатки, взял со стола журнал, который принес с собой — я видела, что в нем записаны имена детей, дата осмотра и подпись Роана как свидетеля. Он положил журнал в кожаную сумку, повесил сумку на плечо и пошел к двери. У порога он остановился, посмотрел на меня и сказал:

— Я вернусь до четырех. И привезу копию протокола, которую пообещал тебе.

Я кивнула. Он вышел, и я слышала, как заскрипел снег под его ногами, потом стих и этот звук.

Я осталась одна в кухне. Тиса мыла чашки, Нора увела детей наверх. Я подошла к шкафчику, достала рубашку и браслет, положила перед собой и долго смотрела на медную нитку, на вышитые «Р. К.», на крошечное тельце, которое когда-то носил эту рубашку и чье имя теперь лежало передо мной на столе, в чужом куске металла.

Потом я убрала все обратно и пошла к печи — у меня было полчаса до того, как надо будет будить Олли и делать ему перевязку. Я должна была успеть сварить ему кашу и согреть воду. Дом не ждал.

Он поднялся, подошел к окну и отодвинул занавеску. Снег валил густо, и в саду белели три детские шапки, забытые на лавке. Он долго смотрел на них, потом повернулся.

— Тогда я сложу полномочия, — сказал он. — И увезу обе половины браслета в королевскую канцелярию лично.

Мне стало холодно, и я сама не поняла — от его слов или от