Хозяйка приюта для маленьких драконов - Александр Витальиев

в канцелярии прежней хозяйки. Ключ от подвала мне передала Вера Тарн. Серебряная пластинка с реестром двенадцати имен хранилась в синей шкатулке у Марты Зейн. Все это я могу показать.

Второй перестал улыбаться. Третий убрал руку с ножа и сложил руки на груди. В кухне стало тихо, слышно было, как за стеной Олли возится на кровати, как Нора роняет ложку в котел, как Марта ровно дышит у стены.

— Предписание палаты, — второй повысил голос. — Указ королевского совета. Имеете право оспорить в суде, но детей я заберу сейчас.

— Нет, — сказала я. — Не заберете.

Роан встал из-за стола. Он был в одной нижней сорочке, без цепи, без кафтана, без печати. Просто мужчина в мокрой рубашке с перевязанной тряпицей ладонью. Но он встал рядом со мной, его плечо оказалось на полдюйма выше моего, я чувствовала его тепло, хотя он не дотрагивался.

— Документ, — сказал Роан, протягивая здоровую руку. — Покажите.

Второй отдал лист. Роан взял его, поднес к свету от очага, долго смотрел на печать, на подпись, на дату, потом перевернул. На обороте было чисто.

— Печать вчерашняя, — сказал Роан. — Воск не застыл до конца, видите, тут, у левого края, отпечаток пальца мастера. Подпись стоит с наклоном, какой бывает у Маркуса Дейна, когда он торопится. Но предписание выдано не палатой, а советом дома Вейсс, и заверено печатью палаты как передаточная инстанция. Это не указ королевского совета, это просьба частного рода, пропущенная через палату как исполнительный лист. Я знаю эту форму. По такой форме забирали детей в тридцать седьмом году, когда продавали имена.

Второй побледнел. Третий отступил на шаг к двери.

— Вы, — второй ткнул пальцем в Роана, — кто такой?

— Бывший инспектор короны, лично Роан Кель. Документ недействителен по форме. Печать палаты без номера регистрации не имеет силы, дети находятся под защитой инспекции до окончания проверки, проверка не окончена. Уходите.

Второй скомкал лист, сунул в карман, кивнул третьему, и они вышли из кухни, не попрощавшись. Шаги застучали по крыльцу, скрипнула калитка, заржала лошадь. Потом стало тихо.

Олли медленно выдохнул и спросил:

— Они вернутся?

— Вернутся, — сказала я. — Но не сегодня.

Роан сел обратно на лавку, положил больную руку на стол, разжал пальцы. Тряпица, которой Тиса вчера перевязывала ему ладонь, сползла, кожа под ней была синей, и на синеве проступал рисунок браслета, еловая ветвь, звезда и три точки, последняя точка тонкой полоской, почти растаяла. Он смотрел на свою руку, и я видела, как у него дрогнул подбородок, как он сжал губы, как глаза стали совсем темными.

— Дай посмотрю, — сказала я.

Он протянул руку. Я размотала тряпицу, смочила чистую в отваре мяты с медом, приложила к ожогу. Кожа под моими пальцами стала горячей, потом прохладной, последняя точка на рисунке медленно проступила, как проступает чернилами забытая буква на старой бумаге. Роан не отдернул руку. Его пальцы легли на мои, и я не убрала свою, и мы сидели так, пока отвар не остыл и ожог не перестал жечь. В кухне стало слышно, как Олли снова болтает ногами, как Нора у печки помешивает похлебку, как Марта ровным голосом говорит, что на ужин будет каша с тыквой, а не та горелая вода, которую повадились варить дети на заднем дворе.

Я подняла воротник и пошла к телеге. Роан ждал, держа вожжи в левой руке, а правой опираясь о борт. Я забралась на козлы, села рядом, мое колено на полдюйма не достало до его. Я не стала его подвигать, и он тоже. Телега тронулась, колеса заскрипели по подмерзшей колее, и я подумала, что до нижнего города три часа пути, и за эти три часа я либо сломаю ему жизнь, либо он сломает свою сам.

— Илана, — сказал он, не поворачивая головы. — Я рад, что ты взяла мою руку.

Я промолчала. Но мое колено осталось там, где было.

Глава 9 Букет на полу

Букет на полу приюта Вейн был не моим. Двадцать три стебля сухой черемицы, перевязанные бечевой, с красной сургучной каплей на шнурке, на которой оттиснут знак дома Вейсс. Лежали у порога сеней, как купюра за чужой грех. Сверху торчала записка: «За усыновление двоих детей сиротского дома Вейн от рода Вейсс, серебром и хлебом. Ждем ответа до полудня». Я взяла записку двумя пальцами, как берут ящерицу за хвост, и повернулась к кухне, где уже гремел котел.

Тиса сидела на лавке у печи, обхватив колени. Бинт на ее руке подсох и пожелтел, подпалина на рукаве рубашки была похожа на маленький кривой рот. Я молча высыпала цветы обратно к двери, вырвала из записной книжки чистую страницу, записала по центру: «Торговый агент дома Вейсс. Время визита. Отказ». Слева поставила крест, справа дату, снизу подпись. Это была моя первая запись чужого греха, и я почувствовала, как холод поднялся по позвоночнику. Если дом Вейсс считает, что детей можно купить, пусть платит за это бумагой.

За спиной скрипнула половица. Роан стоял на пороге кухни в сером дорожном сюртуке, волосы прибиты ветром, левое плечо чуть выше правого, цепь на груди пустая. Я и забыла, что он теперь не инспектор. Он увидел букет, потом мою запись, потом меня, и не спросил, что это. У него хватило ума промолчать, у меня не хватило терпения.

— Мне нужна твоя подпись как свидетеля, — сказала я и протянула ему книгу. — Что агент дома Вейсс предлагал взять двоих детей за серебро. Сегодня, в приюте. Я отказала.

Он подошел, взял книгу, прочитал медленно. Я видела, как его скулы обозначились, как он сглотнул, прежде чем ответить.

— Илана, — сказал он тихо, впервые за утро назвав меня по имени, — если я подпишу, я встану против дома Вейсс. Я потеряю остатки уважения в малом совете, и ты это знаешь.

— Я знаю, — ответила я. — Поэтому и прошу. Ты был инспектором короны, ты видел, как они работают. Если не ты, то кто подпишет, что они приходили покупать детей?

Он молча достал из кармана собственный карандаш, подписал под датой, поставил рядом короткое: «Роан Кель, свидетель». Почерк у него был чистый, школьный, без росчерков. Я почувствовала, как кольнуло где-то под ребрами: он подписал, хотя имел все основания отказаться, и сделал это молча, без торговли и условий. Я взяла книгу обратно и закрыла. Спасибо я не сказала, потому что у меня дрожали пальцы, и я не хотела, чтобы он это видел.

Из подпола поднялся Эйдан, младший, лет семи,