Хозяйка приюта для маленьких драконов - Александр Витальиев

— Это что, — спросил он, — для мамы?

— Нет, — ответила я, — для бухгалтерии. Ступай к Норе, она зовет.

Он ушел, а я снова посмотрела на букет. Черемица пахла горечью и старым зерном, и я вдруг подумала, что дом Вейсс, конечно, знает, какие цветы ставить к воровскому письму. В нашем роду черемицу кладут в гроб тем, кто умер не своей смертью.

Я поставила чайник, вымыла руки, сняла с полки коробку с браслетами. Двенадцать обручей, каждый со своим ожогом, каждый с чужим именем, украденным у ребенка. Я отобрала двенадцатый, с еловой ветвью и тремя точками, и браслет с кольцом, который лежал отдельно. Положила их в кожаный мешочек, перетянула шнурком. Это была моя ноша, и я несла ее сама, как полагается хозяйке.

С улицы послышался стук подков. Телега остановилась у ворот. Ларс Вельт, молодой поверенный, которого я раньше видела только на пороге, соскочил на землю, в руке у него была кожаная папка.

— Илана Форд, — сказал он, — у меня подтверждение от палаты. Дом Вейсс официально потребовал передать под опеку двоих детей сиротского дома. Я должен зачитать бумагу и забрать подписи.

— Зачитайте, — ответила я и подвинула ему стул.

Он сел, развернул лист, начал читать ровным чиновничьим голосом: «Дом Вейсс, через поверенного, требует передать под родственную опеку двоих воспитанников приюта Вейн, а именно: Тиса, двенадцати лет, и Олли, восьми лет. Основание: дальнее родство через покойную Вейсс, урожденную Роук». Я стояла у стола, и у меня горело в груди. Эти имена были вписаны в мою книгу первыми, на одной странице с моими, когда я только пришла сюда с саквояжем и кожаной папкой.

— Ларс, — сказала я, и голос у меня был ровный, хотя внутри все дрожало, — дети не продаются. Я, как временная хозяйка приюта, отказываю в передаче. Внесите отказ в журнал палаты. Сегодня.

— Понимаю, — ответил он, не отрывая глаз от листа, — но дом Вейсс принес серебро. Тридцать монет. И просит передать до полудня.

— Я сказала, нет.

Ларс посмотрел на Роана, потом на меня, потом снова на лист. Я видела, как он сжал пальцы на пере, как у него чуть дернулась бровь.

— Хорошо, — сказал он наконец и записал отказ. — Я внесу в журнал. Дом Вейсс будет жаловаться в малый совет. У вас есть право обжаловать в течение трех дней.

— У нас есть три дня, — ответила я и улыбнулась впервые за утро, криво, не по-чиновничьи.

Роан шагнул ко мне, положил ладонь на стол рядом с моей, не касаясь. Я почувствовала тепло его руки через дерево и через собственную кожу. Он не сказал ни слова, но его молчание было громче любой подписи. Я не отодвинулась, и он это заметил. На столе лежал букет, который никто не захотел забрать, и я впервые подумала, что если дом Вейсс не получит этих детей, он пришлет кого-нибудь другого. Но это будет завтра. А сегодня я стояла на своей кухне, рядом с человеком, который только что подписался под моей правдой, и это было почти как прощение, хотя простить его было пока не за что.

Когда Ларс Вельт уехал, телега скрипнула за воротами и стало тихо. Я стояла у стола, и пальцы у меня все еще были сжаты в кулак, будто я держала в них невидимое перо. Бумага с отказом лежала на столе, подписанная мной и Роаном, рядом с моей записью о визите торгового агента. Две бумаги, два свидетельства против дома Вейсс, и я впервые за месяцы почувствовала, что у меня есть оружие, которое не стыдно достать из картона.

— Мне нужно в подвал, — сказала я Роану, не глядя на него. — За браслетами. Хочу показать Ларсу в следующий раз, когда он приедет.

— Я с тобой, — ответил он и шагнул к двери.

Я пошла впереди, чувствуя его шаги за спиной, размеренные и чуть тяжелые, будто он нес на плечах что-то, кроме своего серого сюртука. Люк в подвал открылся с тем же скрипом, что и утром, лестница была узкая, и я спускалась первой, придерживаясь за стену. Камень был холодный, пахло сырой землей и старой лавандой от тряпицы, в которой лежали браслеты. Я достала коробку, поставила на ступеньку, и при свете, падавшем сверху, перебрала двенадцать обручей. Двенадцатый, с еловой ветвью и тремя точками, лег мне в ладонь отдельно. Браслет с кольцом, тот, что совпадал с ожогом на спине Роана, я отложила в сторону. Остальные вернула в коробку и закрыла крышку.

— Этот твой, — сказала я, не оборачиваясь. — Я его сниму с тебя, когда ты будешь готов. Не раньше.

За спиной было тихо. Потом я услышала, как он сглотнул, и это было странно интимно, будто я стояла у него за ширмой.

— Я готов, — ответил он тихо. — Но не здесь. Там, где есть свет и чистая ткань. Я не хочу, чтобы ты работала в темноте.

Я обернулась. Он стоял на две ступени выше, и свет падал на него сверху, обрисовывая скулы и пустую цепь на груди. Я вдруг подумала, что этот человек, которого я месяц назад ненавидела за чиновничий мундир и равнодушный взгляд, сейчас стоит в моем подвале и просит меня не работать в темноте, и от этой мысли у меня защипало в глазах, что было глупо и не вовремя.

Мы поднялись. Я отнесла коробку обратно в подвал, закрыла люк, заложила его тряпкой. Роан ждал у двери в сени, не заходя в кухню, будто понимал, что мне нужна минута одна. Я слышала, как за стеной Нора собирает детей на полдник, как звенят миски, как Олли что-то мычит, показывая на окно.

Когда я вышла, Роан уже стоял у крыльца. Он снял сюртук, остался в серой рубахе с закатанными рукавами, и я увидела, как перекатываются мышцы на его предплечьях, когда он поднял руку, чтобы показать мне на забор. За забором, в канаве у дороги, лежал букет, тот самый, с черемицей, который принес торговый агент дома Вейсс. Его выбросили, но не растоптали, и он лежал в пыли, как маленькая жертва, которую никто не принял.

— Пусть лежит, — сказал Роан, перехватив мой взгляд. — Я не хочу, чтобы ты несла его в дом.

— Я тоже не хочу, — ответила я и отвернулась.

Мы вернулись в кухню. Я поставила на стол таз с теплой водой, чистое полотно, баночку с мазью, которую варила сама из трав, что привезла Нора. Роан сел на лавку спиной ко мне, стянул