Хозяйка приюта для маленьких драконов - Александр Витальиев

рубаху через голову и положил ее рядом. Я увидела его спину, и у меня перехватило дыхание. Ожог начинался под левой лопаткой и тянулся вниз, к пояснице, узором, похожим на половину разорванного кольца. Края были старые, белые, но в центре кожа была красной и натянутой, будто ожог жил внутри него все эти годы и не хотел умирать.

— Не молчи, — сказал он, не оборачиваясь. — Если тебе больно смотреть, скажи. Я привык.

— Мне не больно смотреть, — ответила я. — Мне больно, что никто этого не сделал раньше.

Я вымыла руки, набрала в пипетку мазь, капнула на ожог. Он вздрогнул, но не двинулся, только пальцы на коленях сжались. Я работала молча, водила пальцами по рисунку, запоминая каждую линию, каждый завиток. Внутри меня поднималась злость, холодная и ясная: на тех, кто поставил ему этот браслет в детстве, на тех, кто не снял его потом, на весь род, который позволяет таким вещам случаться и делает вид, что не знает.

— Расскажи мне, — попросила я, не отрывая рук, — что ты помнишь. Из детства.

Он молчал так долго, что я подумала, он не ответит. Потом заговорил, и голос у него был другой, не чиновничий, а мальчишеский, сорванный.

— Мне было шесть. Я заблудился в лесу у нашей усадьбы, меня нашли через два дня. Нашли с браслетом на руке, который я не мог снять. Мать сказала, это отметка рода, что так положено. Я носил его до двенадцати, пока не сломал сам о камень, когда упал с лошади. Половину оставил себе, вторую потерял.

Я остановилась. У меня в коробке, в подвале, лежала половина браслета с ожогом Олли. Две половины, один рисунок. Я медленно вытерла руки о полотно, наклонилась к нему, заглянула через плечо. Он обернулся, и наши лица оказались близко, так близко, что я видела крохотный шрам у него на виске и каплю пота, скатившуюся по скуле.

— Роан, — сказала я, и собственный голос показался мне чужим, — твоя половина браслета. Она с тобой?

Он кивнул, не отводя глаз.

— Я поднимусь, принесу свою половину из подвала, и мы сложим их. Если рисунок совпадет с ожогом Олли, значит, твое имя когда-то уже пытались украсть. И не только твое.

Он смотрел на меня так, будто я сказала что-то страшное и правильное одновременно. Потом протянул руку, осторожно, будто боялся, что я отдернусь, и коснулся моего запястья, там, где под рукавом все еще синел след от чужого ожога. Я не отдернулась. Я стояла, и его пальцы лежали на моем запястье, и я впервые подумала, что этот человек, которого я месяц училась ненавидеть, сейчас сидит передо мной полураздетый и ждет, пока я решу, соединять ли его сломанное имя с чужим, и от этой мысли мне стало так ясно и так страшно, что я сглотнула и отступила, чтобы не сделать ничего, о чем пожалею завтра.

— Сейчас вернусь, — сказала я и пошла к подвалу, чувствуя его взгляд между лопаток.

Люк в подвал поддался сразу, будто ждал меня. Я спустилась по узким ступеням, держась за стену, нащупала тряпицу с лавандой и вытащила коробку на свет. Крышка скрипнула, запахло медью и старой травой, и я перебрала обручи один за другим, пока пальцы не легли на сломанный край. Половина браслета, тонкая, с неровным разломом, легла в ладонь отдельно. Узор обрывался ровно посередине кольца и еловой ветви, с тремя точками на конце. Если приложить к ожогу на спине Роана и к ожогу на руке Олли, линии должны сойтисьсь, как ключ в замке.

Я прижала половину к груди и поднялась, заложив люк тряпкой. Наверху пахло хлебом и дымом, из кухни доносился голос Норы, она выговаривала Эйдану за мокрые колени. Я прошла мимо, Роан ждал у двери в сени, и я вдруг подумала, что он не двинулся с места, пока я была внизу, стоял и ждал, и от этой простой мысли у меня сжалось горло.

— Дай свою, — сказала я вместо приветствия и протянула руку.

Он сунул руку в карман штанов и достал вторую половину. Медь была темнее, заношенная от тела, с зеленцой на сгибе. Я положила обе части на лавку, подвинула поближе лампу, и мы склонились над ними одновременно, плечом к плечу, так что я чувствовала тепло его кожи через ткань рубахи. Края сошлисьсь с сухим щелчком. Кольцо замкнулось, еловая ветвь побежала по кругу, три точки легли точно напротив трех точек, и на месте разлома осталась тонкая медная нитка, почти незаметная, будто браслет никогда не ломался.

— Господи, — выдохнул Роан, и я впервые услышала в его голосе что-то кроме выучки.

— Не господи, а Вейсс, — ответила я, и собственный голос звучал злее, чем я хотела. — Это их работа. Одни и те же руки, один мастер, один рисунок.

Я подняла браслет, поднесла к лампе. На внутренней стороне, там, где медь была стерта от кожи, проступала гравировка, мелкая, почти нечитаемая. Я прищурилась, поднесла ближе, и буквы собрались в имя. Не мое, не Роана, чужое, детское, из тех, что в реестре приюта шли под номерами без фамилий. Я перевернула обруч, прочитала еще раз, чтобы не ошибиться, и почувствовала, как холодеют пальцы.

— Роан, — сказала я тихо, — тут имя. И оно не твое.

Он взял у меня браслет, долго смотрел, шевелил губами. Потом аккуратно положил на лавку и накрыл полотном, будто накрывал рану.

— Я носил чужое имя, — сказал он ровно, но я видела, как дрогнул кадык. — Двенадцать лет. И никто не сказал.

— Теперь скажу я, — ответила я. — Ты его больше не носишь. И никто из детей не будет.

Я поднялась, прижала браслет к губам и дунула на него, как учила бабка, когда снимала сглаз. Медь нагрелась под моим дыханием, потемнела, гравировка проступила ярче, и на лавку капнула капля чего-то темного, не крови, скорее золы. Я отдернула руку, посмотрела на ожог, оставшийся на ладони, потом на Роана. Он стоял бледный, сжав кулаки, и я поняла, что если сейчас не сделаю что-то простое и земное, мы оба упадем в эту яму с чужими именами и не выберемся до утра.

Я налила воды в кружку, подала ему, потом себе. Он взял, наши пальцы столкнулись на глиняном боку, и я не отняла руку, подержала лишнюю секунду, чтобы он почувствовал, что рядом живой человек, а не инспектор и не жертва.

— Завтра я покажу это Олли, — сказала я. — И матери Норы, и всем, кто захочет смотреть. А сегодня мы закроем коробку