Хозяйка приюта для маленьких драконов - Александр Витальиев

— Илана, — сказал он вдруг, и голос у него сел. — Я должен был раньше. Я видел эту приписку в подтверждении и промолчал. Не потому что боялся. Потому что не хотел верить, что Маркус мог подписать такое.

Я положила перо.

— Ларс, — сказала я, и он вздрогнул, услышав свое имя. — Сейчас не важно, когда вы должны были. Важно, что вы здесь и что у вас есть эта бумага. Завтра вы поставите свою подпись под показаниями, и это будет стоить вам места. Вы готовы?

Он сглотнул. Потом кивнул, и я впервые увидела в его глазах не страх, а упрямство, которое я ценила в людях больше храбрости.

— Готов, — сказал он. — Я принес чистый лист. Показания я напишу в телеге, если вы не возражаете. Так безопаснее.

Я кивнула. Шаги на крыльце заставили нас обоих замолчать. Дверь открылась, и вошел Роан. Он был без плаща, в расстегнутом камзоле, волосы прилипли ко лбу, и от него пахло холодным воздухом и конюшней. Он остановился у порога, переводя взгляд с меня на Ларса, и я поняла, что он думает ровно то, что я подумала бы на его месте.

— Мы работали, — сказала я, не дав ему договорить. — Доверенность готова, показания он напишет завтра.

Он кивнул, не поверил, но кивнул, и я почему-то почувствовала укол вины. Не за то, что мы работали. За то, что мне не хотелось объяснять.

— Лошадь запряжена, — сказал он. — Выезжаем на рассвете, успеем к мастеру до того, как откроется рынок.

Я затушила свечу, и мы втроем поднялись наверх. На площадке второго этажа Роан замедлил шаг, пропуская меня вперед, и его ладонь на секунду легла мне на поясницу, легко, как случайность. Я не обернулась. Не отстранилась. Мне было слишком холодно, чтобы думать, уместно это или нет.

Утро началось с того, что я не могла найти свой гребешок. Марта нашла его в кармане фартука, и я почувствовала себя дурой. Потом Нора сунула мне в руки ломоть хлеба с сыром и сказала, что Ларри плакал всю ночь, и она боится, что у него снова поднимается ожог. Я пощупала его лоб, холодный, приложила руку к груди, и сердце у него стучало ровно. Просто мальчик боялся, что мы уедем и не вернемся.

— Мы вернемся, — сказала я ему. — И мама тоже, я ее оставлю здесь, с тобой и с Эйданом.

Он кивнул, шмыгнул носом и спрятал лицо в шее Норы. Эйдан стоял рядом, серьезный, с браслетом на руке, и молчал. Он не умел говорить «возвращайтесь», но его глаза говорили за него.

У крыльца ждала телега. Роан держал вожжи, Ларс сидел в середке, прижимая к груди папку. Я спустилась по ступенькам, поскользнулась на мокрой доске, и Роан подал мне руку. Я взяла ее, его пальцы были шершавые и холодные, и он задержал мою ладонь на секунду дольше, чем следовало. Я отпустила, но не отдернулась.

— Спасибо, — сказала я тише, чем собиралась.

Он не ответил. Подождал, пока я сяду, сел рядом, и его колено почти коснулось моего. Я не отодвинулась. Телега тронулась, и мы выехали за ворота приюта Вейн.

Солнце только поднималось, и на дороге лежал тонкий лед. Роан держал вожжи в левой руке, правой опирался о борт телеги, и я видела, как у него на запястье, под рукавом, белеет старый шрам. Я знала этот шрам. Я видела его вчера на его спине, когда он показывал мне ожог. Он совпадал с браслетом, который я достала из подвала.

Я не спросила. Еще не время.

Дорога шла под гору, и нижний город открылся нам как на ладони: черепичные крыши, дым из труб, стена, у стены — кузницы. Я замерла, разглядывая вывески, и искала ту, о которой говорил Ларс. Медный браслет с гравировкой, над дверью — молот и клещи. Я нашла ее сразу, потому что вывеска была кривая, а на двери висел замок, который я могла бы открыть шпилькой.

Роан натянул вожжи.

— Приехали, — сказал он. — Илана, дальше я пойду с вами. Если мастер заупрямится, я поговорю с ним как свидетель, а не как инспектор.

Я кивнула. Слезла с телеги, не дожидаясь его руки, и мои ноги в старых башмаках по щиколотку утонули в мокрой грязи. Я посмотрела на свои сапоги, на грязь, и впервые за утро улыбнулась. Хорошо, что я не надела чистые. Чистая обувь в нижнем городе — это признак того, что тебя здесь обдерут как липку.

Ларс спрыгнул следом, отряхнулся и посмотрел на меня.

— Илана, — сказал он, и голос у него дрогнул. — Если он откажется говорить, что мы будем делать?

Я достала из кармана кожаную папку, открыла ее и показала ему браслет.

— Мы покажем ему это, — сказала я. — И спросим, чей это заказ.

Я пошла к двери, и за моей спиной Роан встал на полшага, как человек, который готов подхватить, если я упаду. Я не упала.

Замок на двери кузницы был старый, с выбитым зубом, и я разглядывала его, прикидывая, устоит ли он против шпильки из моей папки. Роан положил ладонь мне на плечо, останавливая.

— Подождите, — сказал он тихо. — В нижнем городе не ломают двери. Здесь ломают тех, кто ломает двери.

Я убрала руку от замка. Он был прав, и это бесило.

— Тогда стучите, — сказала я. — Вы у нас сегодня свидетель.

Он постучал трижды, сухо, как чиновник. За дверью зашаркали, звякнула щеколда, и на крыльцо выглянул мастер: красные от жара глаза, кожаный фартук, на пальцах старые ожоги. Он посмотрел на меня, на Роана, на Ларса, и лицо у него сделалось таким, каким бывает у людей, которых будили из-за чужой беды.

— Закрыто, — сказал он. — Рынок в среду.

— Мы не за подковой, — ответила я и достала из папки браслет. — Я из приюта Вейн. У меня доверенность и свидетель. Вы ковали это.

Мастер посмотрел на браслет, и я увидела, как у него дрогнули губы. Он знал. Он знал еще до того, как я назвала дом.

— Не ковал, — сказал он. — Не мое.

— Мастер, — сказала я и шагнула ближе, так чтобы он видел мои руки, а не мое лицо. — У меня двенадцать детей с ожогами, которые совпадают с двенадцатью браслетами. Семь из них вашей работы, пять, может быть, тоже. Мне не нужна ваша вина. Мне нужно имя заказчика и запись в расходной книге.

Он сглотнул. Посмотрел на Роана, ища подмоги или запрета, и не нашел ни того, ни