Хозяйка приюта для маленьких драконов - Александр Витальиев

— Входите, — сказал он наконец. — Только снимите грязь с сапог, у меня тут чисто.

Мы вошли. В кузнице пахло углем, железом и потом. На стене висели щипцы, молоты, клещи, а на полке у окна стояла жестяная коробка, похожая на ту, что лежала у меня в подвале. Мастер снял фартук, сел на табурет и сложил руки на коленях.

— Я ковал, — сказал он глухо. — Мне принесли рисунок и заготовку. Я не спрашивал имен. У меня семья, и мне платили серебром.

Ларс вынул из папки копию расходной книги, развернул на колене и показал мастеру строку. Мастер прочитал, и у него побелели костяшки.

— Это моя запись, — сказал он. — Я думал, это для гильдии.

— Гильдия не покупает браслеты с детскими именами, — сказала я. — Кто принес заказ?

Мастер посмотрел на меня, потом на Роана, и я поняла, что он выбирает, кому продать правду. Роан стоял у стены, сложив руки на груди, и молчал. Его молчание стоило больше любого приказа.

— Женщина, — сказал мастер. — Из дома Вейсс. Она приходила с мальчиком-подмастерьем. Мальчик держал мерку, а она платила.

Я почувствовала, как у меня свело живот. Не от голода, от того, что имя заказчика оказалось женским, а значит, в схеме была та, кто умел приходить в приют и улыбаться детям.

— Как ее звали? — спросила я.

— Не знаю, — сказал мастер. — Мальчик знал. Она его звала Ларсом.

Я обернулась к Ларсу Вельту. Он стоял белый, как мел, и папка в его руках дрожала.

Ларс писал медленно, и я видела, как у него подрагивает кисть. Чернила расплывались по желтой бумаге, и мастер, не выдержав, подвинул к нему свою чернильницу, походную, медную, с гвоздем вместо пера.

— Сядьте ровно, — сказала я, и это прозвучало почти по-домашнему. — У вас клякса.

Он посмотрел на свою кляксу, и вдруг я заметила, что он не плачет. Он зло смеялся, без звука, одним ртом.

— Я думал, я честный, — сказал Ларс. — Я думал, я служу бумаге, а не людям. А мне просто принесли чужую работу и сказали, что это гильдия.

Я села рядом с ним. Не близко, на полшага, но впервые за этот день рядом, а не напротив. Его плечо дрожало, и я положила руку ему на предплечье, как кладут ребенку, когда у того болит живот.

— Подпишите, — сказала я. — Это не ваш грех. Это ваш выход.

Он подписал. Поставил дату, час и рядом, по привычке, маленький крестик, как ставят в расходных книгах бедные люди. Я взяла лист, подержала в руках, потом отдала мастеру.

— Прочитайте, что подписали, — сказала я мастеру. — И припишите, что заказ носила женщина из дома Вейсс, а замерял мальчик, которого она звала Ларсом. И что заготовки были медные, с гравировкой имен.

— У меня семья, — повторил мастер.

— У меня двенадцать детей, — сказала я. — И у одного из них обожжено полтела. Если вы не подпишете, я заберу вас в приют как свидетеля, и тогда бумагу напишет инспектор.

Роан у стены качнул головой. Не одобрил, не возразил. Просто обозначил, что он здесь и слышит каждое слово. Мастер глянул на него и наконец взял перо. Он написал долго, коряво, с трудом, и я слышала, как он шепчет себе под нос каждое слово, чтобы не ошибиться.

Я обернулась к Роану. Он стоял у стены, руки на груди, и смотрел на мастера без жалости, но и без суда. Я вспомнила, что у него самого на спине ожог, совпадающий с чужим браслетом, и у меня сжалось горло. Я не сказала ему об этом вслух. Еще не время.

— Роан, — сказала я, и он вздрогнул, потому что я назвала его по имени без суда. — Подпишите как свидетель. Ваша подпись рядом с подписью Ларса и мастера.

Он подошел, взял перо, и я впервые увидела, как он пишет без чиновничьей завитушки. Просто подпись, ровная, как шрам. Я смотрела на его руку и думала, что эта подпись будет стоить ему места в совете, когда до совета дойдет.

Кузница пахла железом и сгоревшим деревом. Ларс убрал свою папку, мастер убрал чернильницу, и мы остались втроем на холодном полу, между наковальней и чаном с водой. Я достала из кармана кожаную папку, положила туда подписанный лист, поверх браслета, и почувствовала, как у меня отпустило в груди. Не до конца, но впервые за сегодня.

— Теперь к расходной книге, — сказала я. — Мастер, у вас остались записи за прошлый год?

Он кивнул, полез под наковальню и вытащил толстую тетрадь в кожаном переплете. Я перелистала ее прямо на колене и нашла то, что искала: запись о покупке медных заготовок с гравировкой, против — пять браслетов, цена, имя заказчика, которое было зашифровано крючком и точкой. Я переписала шифр в свою книгу, рядом с именем торгового агента, и поставила дату.

Роан смотрел, как я пишу, и молчал. Ларс смотрел, как я пишу, и впервые за день выдохнул. Мастер смотрел, как я пишу, и в глазах у него было что-то похожее на облегчение человека, который наконец отдал чужую ношу.

— Заприте кузницу, — сказала я мастеру. — Если к вам придут из дома Вейсс, скажите, что вы больны. Если не поможет, скажите, что вы подали жалобу в малый совет.

— Я подам, — сказал он. — Завтра. Сегодня у меня семья.

Я кивнула. Встала, отряхнула колени, и мы вышли на крыльцо. Солнце уже стояло высоко, грязь подсохла, и на крышах нижнего города блестели первые лучи. Роан стоял на полшага за моей спиной, и я чувствовала его дыхание у виска. Я не отодвинулась.

— Илана, — сказал он тихо. — У вас кровь на рукаве.

Я посмотрела на свой рукав. Браслет с еловой ветвью, надетый Эйданом поверх ткани, зацепился за пуговицу и порезал мне кожу. Кровь была моя, не его, и я впервые за этот день почувствовала, что мы едем не в пустоту.

— Перевяжете? — спросила я, и сама удивилась, что спросила.

Он достал свой платок, тот самый, с инициалами, который я забрала у него вчера и забыла отдать, и молча перевязал мне запястье. Его пальцы были шершавые и холодные, и я не отняла руку.

— Это не я, — сказал он. — Илана, это не я.

— Я знаю, — сказала я. — Но в палате решат иначе, если вы не подпишете показания сейчас.

Он сглотнул, достал перо и чернильницу, которые носил с собой, как другие носят табакерку, и начал писать. Я смотрела, как выводится первая строка, и впервые за этот день поверила, что мы доедем до