Хозяйка приюта для маленьких драконов - Александр Витальиев

Он усмехнулся криво, не чиновничье, и у меня почему-то дернулась бровь.

— Хозяйка приюса, — сказал он тихо.

— Хозяйка, — согласилась я и забрала у него кружку, чтобы он не видел, как дрожит моя рука.

Я не стала смотреть, как он уходит к гостевой. Я закрыла коробку, накинула полотно, заперла на ключ, и этот ключ сразу надела на шнурок под рубаху, чтобы он лег рядом с медным ключом от оранжереи, который отдала Брин. Два ключа легли на грудь, холодные и разные, и от их тяжести я выпрямилась.

В кухне пахло подгоревшей кашей. Нора отскребала дно чугунка, Эйдан сидел на лавке с мокрыми коленями, и я впервые подумала, что с этим мальчиком все сильнее путаюсь, кто кому должен. На столе, рядом с моей книгой записей, лежал принесенный Ларсом пакет из палаты. Я развернула бумагу, и под ней оказалась не копия, а новая грамота, с гербом малого совета, но без подписи Маркуса. Вместо подписи стоял оттиск малой печати и приписка: «Дело о приюте Вейн передано на разбирательство в комиссию по опекунским злоупотреблениям, первое заседание через три дня».

Три дня. Те же три дня, что мне когда-то поставил Роан на исправление нарушений. Только теперь это не мой срок, а срок малого совета, и я в этом сроке не хозяйка, а обвиняемая.

— Марта, — позвала я, не отрывая глаз от грамоты. — Принеси мне чистую бумагу, перо и сургуч.

Экономка пришла сразу, без вопросов, поставила на стол медный подсвечник, кляссу, писчее перо, и я села писать. Я писала в своей книге записей, не в чужом журнале. Сначала поставила дату, потом имя торгового агента дома Вейсс, потом время, когда он приходил к воротам, потом его слова, дословно, потому что я запомнила их с первого раза. Под словами поставила крест, как ставят под свидетельством, и рядом подписалась собственным именем, без титула, без «целительница», просто Илана Форд, временная хозяйка приюта Вейн.

Нора перестала скрести чугунок и заглянула через мое плечо.

— Это он, — тихо сказала она. — Этот человек приходил, когда Эйдан был совсем маленький, к прежней хозяйке. Меня не пустили, я ждала на крыльце. Он дал ей мешочек, она дала ему бумагу, и я никому не сказала, потому что у меня не было своих слов.

Я подняла голову и посмотрела ей в глаза.

— Теперь скажешь, — ответила я. — Завтра, перед комиссией. Имя, лицо, мешочек, бумага. Я запишу.

Нора кивнула, и у нее дрогнула нижняя губа, но она не заплакала. Эйдан сполз с лавки, подошел к матери, прижался к ее бедру, и она машинально положила руку ему на макушку, и я впервые увидела, как этот мальчик держится за нее, как за своего.

В дверях стоял Роан. Он уже надел рубаху, застегнул ворот, и только волосы у виска еще не высохли, и я заметила, что он смотрит не на меня, а на грамоту из палаты, которую я положила обратно на стол. Он прочитал ее с расстояния в три шага, это было видно по тому, как дрогнула его бровь.

— Комиссия, — сказал он ровно. — Это Маркус.

— Я знаю, — ответила я и закрыла книгу записей. — Он подпишет все, что угодно, но только не свою вину. Поэтому пусть подпишет чужую.

Я встала, обошла стол, встала рядом с ним, и наши тени на полу легли в одну, длинную, неровную.

— Завтра мы поедем в нижний город, — сказала я. — К мастеру, который ковал браслеты. Я возьму с собой его половину, твою половину и Ларса как свидетеля палаты. Если он опознает браслет, мы привезем его сюда к вечеру, и у меня будет не одна запись, а две. Одна в моей книге, другая в его мастерской.

Роан молчал, и я впервые увидела, что он не собирается спорить, не собирается говорить про порядок и регламент, не собирается напоминать, что он бывший инспектор. Он просто стоял рядом со мной, и его плечо почти касалось моего, и я чувствовала запах хозяйственного мыла, трав и холодного металла, который все еще держался на его коже.

— Я поеду с тобой, — сказал он наконец.

Тиса ждала меня на крыльце, босая, в мокрой рубашке, и я сразу поняла, что ночь снова была плохой. Левый рукав у нее обгорел до локтя, и под ним розовела полоса, похожая на еловую ветвь, только без звезды. Она прижимала к груди тряпицу, в которую была завернута маленькая жестяная фляжка, и я узнала эту фляжку — из нашего лечебного сундука, из того самого отделения, где хранится мазь от ожогов.

— Откуда ты взяла? — спросила я строго.

— Из сундука, — ответила она и подняла подбородок. — Хотела сама. Чтобы ты не приходила ночью, когда тебе тоже плохо.

Я села на ступеньку, взяла ее руку, размотала тряпицу. Ожог был свежий, но уже подсохший, и я поняла, что девочка накладывала мазь сама, коряво, не жалея, и теперь кожа под повязкой горела не от огня, а от соли. Я достала из кармана чистый лоскут, смочила его водой из фляжки, приложила поверх мази, и Тиса впервые за долгое время не отняла руку.

— Больно? — спросила я.

— Терпимо, — ответила она. — Я думала, будет хуже.

Роан вышел на крыльцо неслышно, я даже не сразу его заметила. Он стоял у двери, в расстегнутой рубахе, и волосы у него были мокрые после умывания, и я впервые подумала, что он умывался не для порядка, а чтобы смыть с себя запах чужого кабинета, в котором сидел весь день. Он посмотрел на руку Тиси, на меня, на фляжку, и я видела, как у него сжались пальцы на косяке.

— Я отнесу ее вниз, — сказал он тихо.

— Не надо, — ответила я, не поднимая головы. — Я сама.

Он не ушел. Он сел на ступеньку ниже нас, спиной к крыльцу, и его плечо оказалось на уровне моего бедра, и я впервые подумала, что он умеет сидеть так, чтобы не мешать и не уходить. Я продолжала работать, разматывала повязку до конца, промыла ожог, наложила свежую мазь из своей сумки, которую всегда носила с собой, и перебинтовала руку Тиси чистым лоскутом, который достала из кармана. Лоскут был из моей старой рубашки, и я не знала, почему не пожалела его для этого.

Тиса посмотрела на свою руку, потом на меня, и впервые за долгое время у нее дрогнула нижняя губа.

— Это от браслета? — спросила